Городской голова. Том 1 - Роман Тард

— Нужно, — сказал я. — Подготовьте мне поручительство. На бланке управы. Я подпишу.

Первого апреля — дата, ирония которой я оценил в полной мере, — я пришёл к Кашину.

Полицейская часть — одноэтажное каменное здание на Соборной площади, через дорогу от управы. Внутри — коридор, запах табака и кислых щей, дежурный городовой за конторкой, портрет нового императора — криво повешенный, ещё без рамы. Кабинет исправника — маленький, аккуратный, по-военному: стол, шкаф с папками, карта уезда на стене, сабля на гвозде.

Кашин сидел за столом и писал рапорт — тот самый, от которого зависела судьба Краснова. Увидел меня — поднял голову. Усы дрогнули. Он не ожидал визита. Городской голова в полицейской части — это как городской голова в больнице: событие.

— Павел Андреевич, — сказал он. Не встал — он был выше чином в табели о рангах, коллежский асессор, восьмой класс, — но кивнул. — Чем обязан?

— Иван Порфирьич, — сказал я, садясь без приглашения, потому что ждать приглашения — значит признать субординацию, а мне нужен был разговор на равных, — я пришёл по делу Краснова.

Кашин положил перо. Медленно. Откинулся на спинку стула — и посмотрел на меня тем прямым, тяжёлым взглядом, которым бывшие кавалеристы смотрят на людей, пытающихся говорить им, как делать их работу.

— Краснов — дело полицейское, — сказал он. — Не городское.

— Краснов — учитель в приходской школе, — сказал я. — Учит тридцать детей. Городских детей. Это — городское.

Пауза. Кашин барабанил пальцами по столу — привычка, я заметил ещё за картами у Гордеева, — и красное лицо его не выражало ничего. Он ждал — чего именно я хочу.

— Иван Порфирьич, Краснов — ссыльный, да. Под надзором, да. Но он не бомбист. Он учитель. Два года живёт в Бережанске, ни в чём не замечен, каждый понедельник является к вам отмечаться. Брошюра — я знаю, что нашли нелегальную литературу, — но одна брошюра, забытая знакомым, — это не типография и не склад оружия. Это — случайность.

Кашин молчал. Пальцы — по столу: тук, тук, тук.

— У меня приказ, Павел Андреевич, — сказал он наконец. — Циркуляр из губернии. «Усилить наблюдение, произвести обыски, арестовать при обнаружении…» Я обнаружил. Я обязан составить рапорт и отправить в губернию. Если я не отправлю — спросят с меня.

— Рапорт — составьте, — сказал я. — Но в рапорте — «при обыске обнаружена одна брошюра, происхождение — неясно, поднадзорный даёт показания, что брошюра принадлежит третьему лицу, проездом, имя неизвестно». Это — правда?

— Это — правда, — подтвердил Кашин. — Он так и сказал.

— Тогда в рапорте — правда. А в дополнение к рапорту — поручительство. Моё. Личное. На бланке городской управы. — Я достал из портфеля лист — подготовленный Сычёвым, написанный мною (почерк — уже сносный, не идеальный, но читаемый), с печатью управы:

«Я, городской голова г. Бережанска, купец 1-й гильдии Стрешнев Павел Андреевич, настоящим ручаюсь за поднадзорного Краснова Петра Фомича в том, что оный Краснов не будет предпринимать действий противоправного характера и будет неукоснительно соблюдать условия полицейского надзора. Всю ответственность за возможные последствия принимаю на себя.»

Кашин взял бумагу. Прочитал. Посмотрел на печать. Посмотрел на подпись. Посмотрел на меня.

— Вы, — сказал он, и в голосе его было что-то новое — не удивление, а — оценка, — поручитесь за смутьяна?

— За учителя, Иван Порфирьич.

— За учителя, — повторил Кашин. — Который был связан с народовольцами. Который сидел. Который имеет нелегальную литературу.

— Одну брошюру. Забытую знакомым.

Пауза. Кашин смотрел на бумагу. Потом — на меня. Потом — на саблю на стене. Что он видел — я не знал. Может быть — Кавказ, где тоже были приказы, и были люди, которые приказы нарушали, и были последствия. Может быть — просто пятьдесят рублей, которые городской голова мог бы заплатить за «содействие», но не заплатил, — и это было хуже взятки, потому что взятку Кашин понимал, а принципы — нет.

— Ваша голова, Павел Андреевич, — сказал он наконец. — В прямом смысле. Если Краснов что-нибудь вычудит — отвечать будете вы. И я — тоже. А у меня сын в Туркестане, и мне до пенсии — четыре года.

— Не вычудит, — сказал я.

— Не вычудит, — повторил Кашин, как будто пробуя слово на вкус. Потом положил мою бумагу в папку. — Отпущу под подписку. Завтра. Рапорт — напишу как есть, с поручительством. Но если он ещё раз, Павел Андреевич…

— Не будет, — сказал я. — Обещаю.

Кашин кивнул. Коротко. По-военному. Я встал. Он не протянул руки — не тот формат. Но когда я уходил, сказал — в спину, негромко:

— Вы, Павел Андреевич, странный стали. Не в обиду. Просто — странный. Раньше вы бы… не пришли.

— Раньше — много чего было, — сказал я. — Теперь — иначе.

Второго апреля, около полудня, Краснов пришёл в управу. Я увидел его в коридоре — маленький, в сюртуке с заплатами, с бородкой клинышком и очками, которые сидели криво, — и по тому, как он стоял у двери моего кабинета, сжимая в руках шапку, по тому, как нервные пальцы мяли её — правый, левый, правый, — я понял: он пришёл благодарить, и не знал, как.

— Пётр Фомич, — сказал я. — Заходите.

Он вошёл. Сел — на краешек стула, как садятся люди, привыкшие к тому, что их могут выгнать в любой момент. Поставил шапку на колени. Поправил очки — толстые стёкла блеснули.

Тридцать три года. Невысокий, худой — не жилистый, как Морозкин, а — тонкий, книжный, из тех людей, которые живут не в теле, а в голове. Лицо — бледное, нервное, подвижное. Глаза за стёклами — тёмные, горячие, с тем блеском, который бывает у идеалистов и у чахоточных, и я надеялся, что у Краснова — первое, а не второе. Руки — тонкие, с длинными пальцами, чернильными пятнами на указательном и среднем, — руки человека, который пишет больше, чем говорит.

— Павел Андреевич, — сказал он, и голос у него дрогнул, — я пришёл… я хотел…

— Не нужно, — сказал я. — Не за что.

—