Городской голова. Том 1 - Роман Тард

— Мельников подождёт.

— А Тарас Лукич-с?

Гордеев. Вот он, главный вопрос. Не Мельников — Мельников нервный трус, который сделает то, что ему скажут. Гордеев — тот, кто стоит за Мельниковым, тот, кому полторы тысячи на ремонт ратуши — не ремонт, а дань. И если дань не поступит — Гордеев воспримет это как объявление войны.

— Тарас Лукич, — сказал я медленно, — переживёт. У него три трактира, четыре склада и пристань. Полторы тысячи для него — мелочь. А для города — это дамба. Дамба — это нижний город. Нижний город — это две тысячи человек. Две тысячи человек — это не мелочь. Даже для Тараса Лукича.

Сычёв снял пенсне. Протёр. Надел.

— Павел Андреевич-с, — сказал он, и голос его был тихим и серьёзным, каким я ещё не слышал, — дозвольте заметить-с. Вы правы. Дамба — важнее ратуши. Но Тарас Лукич… Тарас Лукич так не считает. И когда он узнает — а он узнает, Мельников побежит к нему сегодня же, — он будет… недоволен.

Недоволен. Сычёвский эвфемизм для «разъярён до потери рассудка».

— Я знаю, — сказал я. — Но дамба не ждёт. Паводок — через неделю. Может, через две. А Гордеев — потерпит.

Сычёв молчал. Потом — медленно, осторожно, как человек, который принимает решение, от которого зависит его карьера и, возможно, жизнь:

— Как прикажете, Павел Андреевич-с. Я подготовлю распоряжение о выделении средств-с.

— Восемьсот рублей. На укрепление дамбы нижнего города. Из свободного остатка городского бюджета. Распоряжение — на мою подпись. Сегодня.

— Сегодня, — повторил Сычёв. Кивнул. Ушёл.

Я остался один.

За окном — апрельский день, яркий, весенний, с запахом талой земли и первой травы. Волга — видная с холма, из окна управы, — лежала серая, широкая, полная талой воды, и от неё шёл пар, и в этом пару — если прищуриться — можно было увидеть будущее: ледоход, паводок, вода, подступающая к дамбе, и дамба — гнилая, старая, двадцатилетняя, — которая должна выдержать. Должна — потому что я так решил. Потому что восемьсот рублей — это всё, что я могу дать. Потому что больше — нет.

Я подсчитал — в уме, привычно, как считал бюджеты в Нижнеярске:

Дамба: 800 ₽ Осталось в бюджете: 3 000 — 800 = 2 200 ₽ Мельникову (ремонт ратуши): отложено. Стоимость конфликта с Гордеевым: неизвестна. Запас на непредвиденные: 2 200 ₽ Из них — на текущий мелкий ремонт, пособия, непредвиденные расходы (по опыту прошлых лет) — не менее 1 500 ₽ Реально свободных: ~700 ₽ На весь остаток года. На всё, что может случиться.

Семьсот рублей. На больницу — нет. На мост — нет. На каланчу — нет. На колодцы — три рубля на хлорную известь, это — да, можно, это хотя бы.

Семьсот рублей и город в двадцать пять тысяч человек.

Я достал из кармана записку — ту, карандашную, с моим списком приоритетов — и дописал:

Дополнение: нужен источник дохода. Срочно. Город не может жить на три тысячи в год. Нужен проект, который приносит деньги. Кирпич? Завод? Мельница? Подумать.

Спрятал. Зажёг свечу — хотя было ещё светло. Привычка: свеча — значит, работаю.

До паводка — дни. Может быть, неделя. Может быть, полторы. Вода в Волге поднимается — Потапов каждый день ходит к реке и делает отметки на столбе. Аршин. Аршин и два вершка. Аршин и четыре. Каждый день — чуть выше.

Артель нужно нанимать завтра. Мешки — закупить послезавтра. Брёвна — найти, привезти, обтесать. Десять дней работы — если повезёт с погодой. Если не повезёт — меньше.

А Гордеев — узнает сегодня. Через Мельникова. И начнёт считать ответный ход.

Что ж. В шахматах, когда противник начинает считать, — значит, ты сделал ход, который он не ожидал. А неожиданный ход — это уже полдела.

Вторая половина — выдержать последствия.

Глава 12

Распоряжение о созыве экстренного заседания думы я подписал десятого числа — на следующий день после Пасхи, до которого ещё две страницы тянулась мирная жизнь, — и Сычёв с двумя писарями три дня разносили повестки по всем тридцати гласным. Гласные жили в основном в верхнем городе — в каменных домах на Дворянской и Соборной, — но четверо были из уезда, и к ним пришлось посылать нарочных. Один — старый купец Бровкин — лежал больной в имении за пятнадцать вёрст и явиться не мог. Другой — отставной поручик Невельской — уехал в губернию по торговым делам и тоже не успевал.

Двадцать восемь из тридцати. Это было больше, чем собиралось обычно — на рутинных заседаниях четыре раза в год редко бывало больше двадцати, — и Сычёв, сообщая мне явку, поднял брови выше, чем поднимал когда-либо:

— Двадцать восемь, Павел Андреевич-с. Это… много-с. Очень много. Видимо, слух пошёл-с. О дамбе.

Слух пошёл. Конечно. Город маленький, новости разносятся быстрее, чем циркуляры из губернии: голова созывает экстренную думу, говорят — про дамбу, говорят — про деньги, говорят — Гордеев недоволен. И вот уже двадцать восемь человек, которые в обычной жизни предпочли бы провести день в трактире или в собственной лавке, надевают сюртуки и идут на второй этаж ратуши — посмотреть. Послушать. И — что важнее всего — оказаться там, где будут принимать решение, потому что в маленьком городе пропустить решение — значит потом долго объяснять, почему пропустил.

Тринадцатого апреля, в десять утра, я поднялся на второй этаж ратуши.

Зал думы — комната побольше моего кабинета, с длинным дубовым столом, покрытым неизменным зелёным сукном, и двумя рядами стульев вдоль стен для гласных. Окна — три, выходящие на Соборную площадь, света — много, что для бережанских присутственных мест было редкостью. На стене — портрет Александра Третьего, повешенный неделю назад взамен убитого отца, в траурной чёрной ленте, которую забыли снять, хотя траур уже формально закончился. Новый император смотрел с портрета сурово, по-военному, с тяжёлыми бровями и густой бородой — и я смотрел на этот портрет и думал: тринадцать лет твоего царствования, Александр Александрович. Заморозки. Циркуляры. Победоносцев. Я знаю, что ты сделаешь с этой страной. Но об этом — после думы.

Гласные собирались — медленно, по двое-трое, с разговорами в коридоре, которые при моём появлении стихали. Я кивал каждому. Каждое лицо мне следовало знать — но я знал не всех, и Сычёв стоял рядом и тихо подсказывал имена: