Городской голова. Том 1 - Роман Тард

— Свободный остаток, — повторил Гордеев. — Свободный остаток — он на то и свободный, чтобы лежать свободным. На случай нужды. А не на случай страха.

— Случай нужды — наступил, Тарас Лукич.

— Это — ваше мнение, Павел Андреевич. — Гордеев посмотрел на меня прямо, и в маленьких умных глазах его не было ни уважения, ни вражды — была констатация. — Моё мнение — иное.

Он сел.

Я ждал. Зал ждал. Тишина была — как в комнате, где только что кто-то выстрелил, и все ждут, попадёт ли пуля в стену.

Поднялась ещё одна рука. Мельников. Я кивнул — у него не было права голоса, но я разрешил.

— Павел Андреевич, — сказал Мельников, и голос у него дрожал, и руки потирали друг друга, — а как же ремонт ратуши? Вы же… то есть городская управа… обещали полторы тысячи на ремонт фасада. Мы уже камень закупили. Подрядились с артелью. Вы же сами подписали, ещё в феврале… то есть — прежний… то есть…

Он запутался. Краснея, бормоча, путаясь — Мельников делал именно то, чего ему делать было нельзя: публично напоминал, что прежний Стрешнев и нынешний Стрешнев — это, возможно, два разных человека. Никто из гласных не понял, что он почти проговорился. Все услышали другое: голова обещал — голова не платит. Подрядчик в ужасе.

— Ремонт ратуши, Пётр Ильич, — сказал я, и впервые в моём голосе прозвучала холодная нота, — никуда не денется. Ратуша простоит ещё год без ремонта. Дамба — нет. Когда паводок пройдёт, мы вернёмся к разговору о ратуше. Сейчас — приоритеты иные.

Мельников сел. Лицо у него было цвета протоколов Сычёва — желтоватое, с пятнами.

Поднялся Лозинский. Аптекарь. Маленький, круглый, с улыбкой, которую можно было снять и положить в карман.

— Господа, — сказал он мягко, — я хочу заметить одно обстоятельство. Дамба нижнего города — это, как известно, дамба нижнего города. А нижний город — это нижний город. Слободки, мещанский люд, рыбаки, кузнецы. Те самые, кто сами своими постройками и колодцами создают, как говорит уважаемый Карл Иванович, антисанитарию. Может быть, господа, нижнему городу стоило бы самому позаботиться о своей дамбе? Вскладчину, по мещанскому уложению. А городская казна — не для того, чтобы расходовать на тех, кто сам себя не уважает.

Хорошо сказано. По-аптечному — мягко, ровно, с улыбкой, и с выводом, который сводил всё к простому: это не наша проблема. Двое или трое гласных одобрительно закивали. Морозкин — не двинулся.

Я хотел ответить — и не успел. Поднялся Морозкин.

— Дозвольте, господа?

Я кивнул. Все головы повернулись — потому что Морозкин на думе говорил редко, очень редко, и когда говорил — стоило слушать.

— Павел Андреевич, — сказал Морозкин, и тихий его голос в тишине был отчётливо слышен в самом дальнем углу зала, потому что все наклонились, чтобы расслышать, — а что, если вода и правда придёт?

Он не кричал. Не убеждал. Не давил. Он спросил.

— Что будет с людьми? Две тысячи человек, как вы сказали. Куда они денутся? Гостиный двор примет двести-триста. Остальные — куда? К вам в дома, на верхний город? К Тарасу Лукичу в трактиры? К отцу Серафиму в притвор?

Серафим в углу — поднял глаза. Впервые за всё заседание.

— Что будет с товарами? — продолжал Морозкин. — На пристани лежат хлебные склады. Тараса Лукича. Если затопит — мука пропадёт. У меня в нижнем городе — две лавки. Пропадут. У Завьялова — кожевенный завод на Рыбацкой. Пропадёт. У Пышкина — мельница ниже по течению. Если вода прорвёт — снесёт колесо. Я не говорю про мостки и про базар. Я говорю про деньги. Прямые. Считаемые. Восемьсот рублей теперь — или десять тысяч убытков потом. Я как купец считаю.

Пауза.

— Я — за, — сказал Морозкин и сел.

Это был удар. Хирургически точный, выверенный — старообрядческий удар, какие делают люди, которые десять лет ждут момента и наносят его одним движением. Морозкин не выступил против Гордеева — он перевёл разговор в плоскость купеческой арифметики, в которой Гордеев был самым опытным игроком, и в этой плоскости позиция Гордеева — «обойдётся» — звучала как ставка в карточной игре, а не как взвешенное решение.

Я видел, как в зале меняются лица. Завьялов — кожевенник — нахмурился: его завод действительно стоял на Рыбацкой. Пышкин — мукомол — задумался: мельница ниже по течению, если прорвёт дамбу, удар по плотине. Двое-трое других гласных — обладатели имущества в нижнем городе — переглядывались.

Гордеев молчал. Маленькие глаза смотрели в стол.

Я не стал затягивать.

— Господа гласные, — сказал я, — прения объявляю закрытыми. Прошу проголосовать. Выделить из свободного остатка городского бюджета восемьсот рублей на укрепление дамбы нижнего города. Срок исполнения — немедленно. Кто за — прошу поднять руку.

Я смотрел.

Морозкин — рука поднялась первой. Завьялов — секунда колебания, и поднял. Пышкин — поднял. Колесников-староста — поднял. Бровкин-младший (не тот, что лежал больным, — его сын, тоже гласный) — поднял. Старик-купец Семёнов — поднял. Ещё трое из мещанских — подняли. Ещё двое из купеческих, кто помельче и зависел от Гордеева не напрямую, — подняли. И ещё несколько — медленно, осторожно, оглядываясь.

Сычёв считал — пером в воздухе, шевеля губами.

— Четырнадцать-с, Павел Андреевич-с.

— Кто против?

Гордеев поднял руку. Мельников — но он не имел голоса, и Сычёв его не считал. Лозинский поднял — мягко, как поднимает аптекарь дозу яда. И за Гордеевым — потянулись остальные. Те, кто зависел напрямую: торговцы с пристани, лавочники, арендаторы складов. Те, кто боялся. Те, кто всегда голосовал так, как голосовал Гордеев, потому что иначе у них завтра не было бы поставок.

— Четырнадцать-с, — сказал Сычёв.

— Воздержавшихся нет?

Никто не поднял руки. Двадцать восемь — четырнадцать на четырнадцать. Ровно.

— Голос городского головы — решающий, — сказал Сычёв формально, как требует процедура. — Павел Андреевич, ваш голос?

Я выдержал паузу. Не для эффекта — для того, чтобы дать всем услышать тишину, в которой одно слово стоило восемьсот рублей и две тысячи жизней. Потом сказал — спокойно, без пафоса:

— За.

— Пятнадцать на четырнадцать-с, — сказал Сычёв и записал в протокол. — Постановление принято-с.