Городской голова. Том 1 - Роман Тард

— Слышу, папа.

— И — Анне ничего не говори. Утром скажу сам.

— Скажу, что у Глуховых ночевал. Гимназист один.

— Не ври матери… то есть сестре. Не ври Анне. Скажи правду, когда придёшь утром.

Николай кивнул. Взял тулуп. Прохоровы сапоги — они сидели на нём как на вешалке, потому что Прохор был выше, — но оставались на ногах.

Мы поехали к дамбе.

Ночь. Темно. Холодно — не зимний холод, а апрельский, мокрый, проникающий под одежду. Ветер с реки — пронизывающий, с запахом талой воды и ила. Звёзды — над головой, мартовские ещё, холодные, ясные, ни облачка. Это была плохая новость: ясное небо ночью означало заморозок к утру, а заморозок означал, что земля вокруг дамбы станет твёрже, и работать с песком будет тяжелее.

На дамбе — факелы. Шесть штук, на длинных шестах, воткнутых в землю по гребню. Дёгтярные, чадящие, дающие неровный, рыжий свет, в котором лица людей казались масками. Костры — два, по краям, для обогрева: рабочие подходили греть руки и тут же возвращались к работе. Шум — голоса Потапа-старшего, выкрикивающего команды, удары лопат о землю, шлёпанье мокрых мешков, плеск воды. И — постоянный, фоновый — гул реки.

— Уровень? — спросил я Потапова, который стоял у столба с фонарём.

— Один аршин четырнадцать вершков, — сказал он. — За четыре часа — на полвершка. Замедлилось ещё-с.

Полвершка за четыре часа. Это было хорошо. Вода всё ещё росла — но медленно, очень медленно. Может быть, пик уже близок. Может быть.

— Николай, — сказал я, — иди за Потаповым. Делай, что он скажет. Если устанешь — скажи мне, не геройствуй. Всё ясно?

— Ясно, папа.

Николай пошёл. Я смотрел вслед — рыжие вихры, тулуп, спадающий с плеч, шаткая походка по неровной земле, — и думал: что я делаю. Я только что отправил шестнадцатилетнего мальчика на ночную работу в темноту, в холод, к воде. Если что-то случится — Анна меня убьёт. И будет права. И Аграфена Тихоновна меня переживёт ровно настолько, чтобы успеть проклясть.

И в то же время — я не мог поступить иначе. Потому что Николай пришёл сам. И сказать «нет» — значило бы сказать ему: ты не мужчина, ты ребёнок, ты должен сидеть дома. А он только что — сам, без подсказки, без давления — выбрал быть мужчиной.

В Нижнеярске у меня не было детей. Здесь — есть.

Я работал рядом с Потаповым. Таскал мешки — тяжёлые, мокрые, с песком, по два пуда каждый, — от подвод к дамбе. Расстояние — двадцать саженей. Раз — мешок на плечо, шаг, шаг, шаг — двадцать шагов, передать мужику на гребне. Тот — клал в третий ряд, утрамбовывал ногами. Раз — обратно к подводе. Раз — мешок на плечо…

После десятого мешка я перестал считать. После двадцатого — у меня заболели плечи. После тридцатого — спина. После сорокового — я перестал чувствовать пальцы. Тело Стрешнева, сорокадвухлетнее, плотное, — было сильнее моего, ракитинского, тридцативосьмилетнего, привыкшего к креслу и компьютеру, — но и оно имело предел.

Николай работал рядом. Не таскал — таскать он не мог, не хватало ни роста, ни силы, — но передавал мешки от носильщиков к укладчикам, держал факелы, когда у носильщика были заняты руки, бегал за инструментом. Молча. Ни одной жалобы. Ни одного «папа, я устал». Я косился на него — рыжие вихры под капюшоном тулупа, лицо, чёрное от копоти и грязи, — и думал: пять часов назад этот мальчик сидел за латынью.

Один раз — около двух часов ночи — мы оказались рядом, у костра, оба грелись. Я сел на бревно. Николай сел рядом. Молча. Мы пили чай из жестяной кружки — по очереди, — горячий, сладкий, с дёгтярным привкусом от факелов.

— Папа, — сказал он наконец, тихо, чтобы не слышали остальные, — а почему вы это всё делаете?

— Что — это?

— Дамбу. Управу. Нижний город. Вы же раньше… вы же раньше говорили: «Купцу нужно своё дело знать, а городское хозяйство — пустое».

— Я был неправ, Николай.

— И всё?

Пауза. Он смотрел в огонь. Огонь — отражался в его глазах, и я видел в них не просто отражение — а вопрос. Настоящий, серьёзный, не подростковый.

— Не всё, — сказал я. — Я… я понял одну вещь. Если ты живёшь в городе и тебе всё равно, что в нём происходит, — то этот город рано или поздно станет таким, что тебе захочется уехать. А уехать — некуда. Везде — то же самое. Поэтому единственный выход — сделать так, чтобы не хотелось уезжать. А для этого — кто-то должен делать. Не «они», не «начальство», не «власть» — а кто-то конкретный. Я. Ты. Морозкин. Вебер. Каждый — на своём месте.

Николай молчал. Потом — кивнул.

— Я понял.

— Что понял?

— Я понял, почему вы изменились.

И я не стал спрашивать, что именно он понял. Потому что любое его понимание сейчас было лучше, чем правда. И потому что в этот момент — у костра, в темноте, с грязью на руках и на лицах, — мы были ближе, чем за всё прежнее время. Не как «отец и сын», а как — двое, делающие одно дело. И это — оказалось важнее всего, что я мог бы ему объяснить.

Мы допили чай. Встали. Пошли работать.

К утру — уровень поднялся ещё на вершок. Один аршин и пятнадцать вершков. Дамба держала.

Двадцатого апреля, в семь утра, на дамбу пришёл Кашин.

Я не ждал его. Я не звал его. Кашин — исправник, начальник полиции, человек, чей вопрос «вступиться за смутьяна?» звенел у меня в ушах ещё неделю, — пришёл сам. С ним — десять городовых. В шинелях, с тесаками на поясе, в начищенных сапогах. Митрохин — старший, тот самый сорокалетний усатый — впереди. Скрябин — молодой, двадцатипятилетний, с румянцем на щеках — рядом. И ещё восемь — выправка, серьёзные лица, готовность.

Кашин подошёл. Хромая нога — давала о себе знать на неровной земле. Лицо — красное, как обычно, и в этом красном — я не мог понять —