Городской голова. Том 1 - Роман Тард

Вода была ледяная.

Не «холодная» — а именно ледяная, талая, апрельская, температуры на пару градусов выше нуля. По колено — мгновенный обжиг, который через секунду превращается в онемение. Я стоял в воде, и через меня шла та самая струя, бьющая из пролома, и каждая капля — била как мелкая льдинка. Дыхание — перехватило. Я сделал три коротких вдоха, пытаясь восстановить ритм, — и потянулся за мешком, который мне передавал сверху Митрохин.

Мешок — сырой, тяжёлый, два пуда, — я обхватил его обеими руками и шагнул к пролому. Шаг. Один шаг по воде, против течения, ноги уходят в ил под водой, мешок тянет вниз, — и я вколотил его в щель, прижал плечом, подержал.

— Ещё! — крикнул я наверх.

Митрохин передал ещё мешок. Я взял. Поставил рядом с первым. Третий — Сапожников был уже в воде рядом со мной, тоже по колено, тоже с мешком. Лицо его — печёное яблоко — стало почти белым от холода, но он работал так же спокойно, как командовал. Чётко. Без слов. Передал мешок дальше — Потапу, который встал рядом.

Мы стояли вчетвером в ледяной воде — я, Сапожников, Потап-старший и городовой Митрохин, — и забивали пролом. Сверху Потапов руководил, передавали мешки длинной цепочкой: подвозчик — гребневой — сбрасывающий — мы. Я перестал чувствовать ноги. Перестал чувствовать руки. Перестал чувствовать всё, кроме одной вещи: мешок, пролом, мешок, пролом. Это было как медитация — только медитация, в которой каждая ошибка стоила бы жизни двум тысячам человек.

Сколько это длилось — я не знаю. Мне кажется — час. Потапов потом сказал — два. Возможно. Время в таких ситуациях не имеет привычной меры.

Когда мы заколотили пролом — двадцатью семью мешками, по моему счёту, который вёлся механически, и потом подтверждённому Потаповым по тетрадке, — струя ослабла, потом замедлилась, потом — почти остановилась. Из-под нижнего ряда мешков ещё текло — но это была не струя, а сочение, которое можно было выдержать.

Я вылез на гребень. Сапожников — следом. Потап — третьим. Митрохин остался внизу, ещё подкладывал.

На гребне я сел. Не из бравады, а потому что ноги отказали окончательно. Сапожников сел рядом. Молчал. Кто-то — кажется, Скрябин — подал мне фляжку. Я взял. Открыл. Выпил. Это была водка — крепкая, обжигающая, — и я выпил её залпом, не чувствуя вкуса, потому что вкус был не нужен, нужно было только тепло.

— Спасибо, — сказал я Сапожникову. И Потапу. И Митрохину, который снизу смотрел вверх. — Спасибо.

Сапожников чуть наклонил голову. Не сказал ничего. Но в глазах — этих молодых глазах в морщинистом лице — было что-то, чего я не видел утром: уважение. Не к должности и не к власти, а к человеку, который полез в ледяную воду одновременно с ним.

Это стоило больше, чем все думские голосования.

Второй прорыв случился к вечеру.

Мы не успели. На центральном участке — там, где Потапов утром говорил: «может прорвать», — действительно прорвало. И на этот раз — серьёзно. Не одно бревно лопнуло, а — два соседних, и за ними просел земляной откос, и мешки посыпались внутрь, и через образовавшуюся брешь шириной в две сажени вода хлынула — уже не струёй, а — потоком.

Я был на месте через минуту. Потапов — раньше. Сапожников — одновременно со мной.

Поток. Серая, мутная, с пеной — Волга прорвалась через дамбу и пошла вниз, в нижний город, по той дороге, по которой ей не положено было идти. Мы стояли на гребне и смотрели, и ничего не могли сделать: для того, чтобы заколотить такую брешь, нужно было пятьдесят мешков и десять человек прямо в потоке, а никто из нас в этом потоке стоять не смог бы — даже минуту, потому что течение сбило бы с ног.

— Не успеем, Павел Андреич, — сказал Потапов. Глухо.

Я смотрел вниз — туда, куда пошла вода. С гребня было видно, как поток разлился по узким улицам нижнего города: сначала по тому, что было ниже всего, — переулок Глухой, вытянутый параллельно реке, — потом по Рыбацкой, потом — наискось — по нижней части Кузнечной слободки. Вода — серая, плотная, в пене — заполняла улицы за минуту, поднималась к крыльцам, к окнам первых этажей, и где-то уже плавали обломки: бочка, доска, чьё-то ведро.

Тридцать секунд я стоял. Потом — переключился.

Тринадцать лет в ЖКХ Нижнеярска научили меня одной вещи: когда катастрофа случилась, пытаться предотвратить её — поздно. Нужно переходить к управлению последствиями. И чем быстрее ты переключишься — тем меньше будет жертв.

— Потапов! — крикнул я. — Артель — оставить десять человек на дамбе на случай нового прорыва. Остальных — со мной, в нижний город. Эвакуация! Сапожников! Твои люди — знают каждый дом в Кузнечной и Рыбацкой. Разделить на группы, по двое-трое. Бегом по домам! Вытаскивать всех — стариков, женщин, детей! Скотину — потом! Сначала — людей! Слышишь?

— Слышу, — сказал Сапожников. И тут же — своим, тихо: — Васька, Гришка, Иван! По домам. Всех — на холм. К Морозкиновой лавке. Бегом!

Его люди разбежались — без вопросов, без задержки. Кашин — подошёл слева:

— Городовых — всех в эвакуацию?

— Всех. И сами — в эвакуацию. Иван Порфирьич, у вас опыт — с кавказскими водами, наверное?

— С реками — да. — Кашин коротко улыбнулся, армейской улыбкой. — Командуйте, Павел Андреевич.

Командуйте. Это было сказано не как формальность, а как факт: исправник — старший по чину, восьмого класса, — добровольно отдал командование городскому голове. Без бумаги, без приказа. Просто потому что в этот момент я знал, что делать, а он — нет.

— Иван Порфирьич, ваши люди — берут под контроль главную улицу нижнего города. Не пускают сверху — никого. Зеваки нам не нужны. Снизу — пропускают только эвакуированных. И — мародёров. Если будут.

— Будут, — мрачно сказал Кашин. — Всегда бывают.

— Тогда — арестовывать. Без церемоний. Я подпишу любую бумагу.

Кашин кивнул. Развернулся. Захромал к своим городовым.

Я повернулся к Потапу-старшему — тот стоял рядом, ждал команду:

— Потап, гостиный двор в верхнем городе — самое большое здание. Знаешь? Эвакуированных — туда. Выбей двери, если заперто. Я возьму на себя. Расставь людей у входа — записывать, сколько пришло, кто, откуда. Сено — у мясника