Городской голова. Том 1 - Роман Тард

на углу его двора стог, я заплачу, разбросаешь по полу для ночлега. Самовары — собрать у соседей, греть воду. Чай — я организую. Хлеб — из городского запаса, Сычёв даст распоряжение.

Потап-старший слушал, кивал, повторял:

— Гостиный двор. Двери выбить. Сено у мясника. Самовары. Понял-с.

— Беги. Время.

Он побежал.

Я повернулся и тоже побежал — к Ерофею, который ждал с дрожками выше по берегу. Сел.

— В управу. Срочно.

В управу я ворвался мокрый, грязный, с лицом, на котором, наверное, было выражение, которого Сычёв не видел никогда, — потому что Сычёв, увидев меня в дверях, поднял пенсне и встал из-за конторки, не сказав ни одного «-с».

— Прорвало, Фёдор Игнатьич. Левый фланг и центр. Эвакуация в гостиный двор. Мне нужно: первое — записка Веберу, срочно, чтобы развернул медицинский пункт в гостином дворе. Второе — записка городовому Скрябину, чтобы открыл ему двери склада городского запаса хлеба и выдал по моему поручению десять пудов. Третье — записка купцу Морозкину: прошу принять участие, нужны люди и подводы. Четвёртое — записка Глафире и Анне в дом, чтобы прислали сюда самовары, посуду, тряпки для перевязок, всё что есть. Пятое — записка моей… в общем, в дом, чтобы Прохор и Дуняша шли в гостиный двор помогать. Записать?

— Записал-с, — сказал Сычёв и тут же сел писать. Перо скрипело — быстро, точно, без помарок. Двенадцать лет канцелярской работы в эту минуту окупились с лихвой.

— А вы, Павел Андреевич?

— Я — в гостиный двор. Управлять.

— Вы… вам бы переодеться, Павел Андреевич-с. На вас — лица нет.

Я посмотрел на себя. Сюртук — мокрый, в грязи, в каком-то мусоре. Сапоги — полные воды. Лицо — я видел в стеклянной дверце шкафа — обмётано, серое, как у покойника.

— Потом, — сказал я. — Сейчас — некогда.

Сычёв кивнул. Записки — пять штук — он закончил за восемь минут. Сложил, передал писарям. Те — разнесли. Я вышел.

К вечеру в гостином дворе было двести человек.

Гостиный двор — длинное крытое здание с сорока лавками, из которых восемь стояли пустыми, и эти восемь Потап с Сапожниковыми мужиками открыли (двери не выбивали — у Сычёва нашлись запасные ключи в управе, потому что эти лавки принадлежали городу, который сдавал их в аренду). Восемь пустых лавок — это восемь больших комнат с земляным полом и низкими сводами. Туда — стелили сено. Туда — заводили людей.

Двести человек. Бабы — в платках, со свёртками, с детьми на руках. Старухи — некоторые, как мне сказали, дотащенные сапожниковскими на руках, потому что сами ходить не могли. Мужики — те, кто не остались сторожить дома (а многие остались, несмотря на запреты). Дети — испуганные, мокрые, замёрзшие, с большими глазами. Один мальчишка — лет пяти — стоял у двери и не плакал, и не двигался, и смотрел в одну точку, и кто-то из женщин поднял его на руки, и он не отозвался.

Запах — мокрая одежда, пот, страх. Это особый запах, который я знал ещё по Нижнеярску, по эвакуациям при пожарах: запах внезапной беды, запах людей, которые час назад жили обычной жизнью, а теперь сидят на сене в чужом помещении и не знают, что будет.

Вебер был там. Карл Иванович, в сером сюртуке (теперь вдвойне сером — от дорожной пыли), с кожаным саквояжем, в котором он привёз бинты, корпию, склянки с настойками и склянку с карболкой. Развернул медпункт в одной из лавок — той, что у входа. Поставил два стола (где взял — не знаю, нашёл). Молодцов и Харитонов — оба фельдшера — приехали с ним, привезли ещё бинтов из больницы. Уже принимали первых: бабу с порезанной рукой (резалась на стекле, когда вытаскивали детей), старика с ушибом ноги, ребёнка — у которого Вебер прослушивал лёгкие, и лицо у Вебера при этом было то серьёзное, точное лицо, которое я видел у него в больнице. Воспаление, я понял. Ребёнок, который промок насквозь и теперь начинал температурить.

Глафира приехала с Дуняшей — на нашей же лошади, привезли два самовара, корзину чашек, посуду, хлеб (большой каравай, недопечённый, что Глафира в спешке вытащила из печи), масло, сухари. Я попросил Глафиру:

— Чай. Греть. Раздавать. Без счёта.

— Хорошо, барин. — Она не сказала «-с», и я понял, что в этой ситуации этикет ушёл, осталось — дело.

Анна приехать не могла — она оставалась в доме, но прислала через Дуняшу записку: «Папа, я пришлю всё, что есть. Скажите, что нужно. Анна». Я вынул карандаш — у меня всё ещё был тот огрызок, которым я писал свои тайные карточки, — и написал на обороте: «Одеяла. Сухую одежду. Особенно детскую. Всё, что найдёшь. Папа». Дуняша унесла.

Морозкин приехал лично. Сам — в санях, с двумя приказчиками. Привёз: четыре мешка муки, ящик сухарей, мешок крупы, бочку капусты, два круга сыра. Не сказал ни «вот вам», ни «по доброй воле». Просто внёс, поставил, развернулся к Глафире:

— Где у вас тут на стол? Я помогу.

Я подошёл:

— Савва Парфёнович, я…

— Ты, Павел Андреевич, людей размещай. А я тут — с провиантом. Сыт человек или нет — это первое дело.

Это «ты». Не вежливое «вы», как в первой нашей встрече в его лавке, а «ты» — равного к равному, после думы и после моего шага по укреплению дамбы. Старообрядец перешёл черту. И я не стал его поправлять, потому что эта черта была дороже любого этикета.

Был там и Кашин — то приходил, то уходил. Городовых расставил по периметру, у входа — Скрябина, на улицах нижнего города — патрули. Двух мародёров его люди задержали к восьми вечера: одного — с медным самоваром из чужого дома, другого — с узлом каких-то платьев. Кашин привёл их связанными в гостиный двор, поставил у входа.

— Что с ними, Павел Андреевич?

— В полицейскую часть. Завтра разберёмся.

Кашин кивнул и увёл. Один из мародёров — пожилой, в драном армяке — выкрикнул что-то про «грабёж властями», но городовой Митрохин толкнул его в спину, и мародёр замолчал.

К десяти вечера народ в гостином дворе начал укладываться. Сено было разбросано по полу. Чай — выпит. Хлеб — съеден. Дети — большинство — спали, кто на коленях у матерей, кто на охапках одежды. Лампы — три керосиновые, привезённые из управы (Сычёв, гений