Городской голова. Том 1 - Роман Тард

Я смотрел им в спины. Чувствовал на себе взгляды: Потапов — он узнал Сапожникова сразу, я видел, как у него дрогнули плечи, — Митрохин (городовой!), который тоже узнал и который смотрел на меня с тем особым выражением, с которым служилые смотрят на гражданских, заключающих сделки с уголовниками. И Николай — мой Николай, который стоял у костра с факелом и смотрел, как его отец только что — на его глазах — пожал руку человеку с отрубленным ухом и поддёвкой каторжника.

Что Николай об этом подумает — я узнаю позже. Но в этот момент мне было важнее другое: на дамбе теперь работали девяносто человек. Сорок из артели. Пятнадцать наёмных. Десять городовых. Двадцать сапожниковских. И я. И Николай.

Девяносто пар рук против одной дамбы.

Уровень — два аршина и два вершка.

Вода прибывала.

Глава 14

Двадцать первого апреля, в пять утра, Потапов разбудил меня.

— Павел Андреич.

Я спал на бревне, на самом гребне дамбы, накрытый тулупом, с подложенным под голову мешком пустым. Сорок часов на ногах превратились в сорок часов сидя, потом в сорок часов лёжа на чём попало, — и в какой-то момент тело Стрешнева, сорокадвухлетнее, плотное, выносливое, всё-таки сдалось, и я провалился в сон, какой бывает у людей, которые перестали отличать день от ночи, голод от усталости и страх от спокойствия.

Потапов меня разбудил. Я открыл глаза. Серое предрассветное небо. Холодно — не апрельский холод даже, а какой-то костяной, проникающий через тулуп, через сюртук, через рубаху. Туман — низкий, плотный, — лежал над водой, и из этого тумана торчали верхние ряды мешков, как остатки крепостной стены после долгой осады.

— Уровень?

— Два аршина четыре вершка, — сказал Потапов.

Я сел. Молча. Два аршина четыре вершка — это четыре вершка выше дамбы. Это значит, что вода уже переливается. Где-то. Не везде сразу — но в самых низких местах, там, где гребень просел или мешки уложены неровно, — вода идёт через верх.

— Где течёт?

— В трёх местах-с. Центр, левый фланг и правый — у самой пристани. Центр — больше всего. Я людей туда поставил. Подкладывают мешки. Но… — он замолчал. Я знал, что он сейчас скажет. — Но брёвна снизу подаются. Гниль не держит. Я боюсь, что в центре — может прорвать.

— Когда?

— Час. Может, два. Не больше.

Я встал. Колени ныли. Спина — отдельно от тела. Лицо — обмётано ветром, губы потрескались, во рту — сухость и привкус ила. Тело Стрешнева сорокадвухлетнее, плотное, выносливое, — но и оно имело предел, и я этот предел уже перешагнул вчера. То, что двигалось сейчас, двигалось не на физических силах, а на чём-то другом. На адреналине. На решении. На том, что в моей прошлой жизни в Нижнеярске называли «второе дыхание у чиновника во время аварии», — состоянии, когда ты перестаёшь чувствовать тело, потому что тело перестаёт быть отдельным от задачи.

— Николай где?

— Сын-то ваш? У костра. Я ему велел — спать. Он не послушался, но к утру сам свалился.

— Хорошо. Не будите. Пусть спит.

Я пошёл по гребню — сапоги вязли в подмёрзшей за ночь грязи, — мимо людей, которые работали уже третьи сутки и которых я уже не различал по лицам, потому что лица были одинаковые: чёрные от копоти, обветренные, с белыми кругами вокруг глаз от усталости, как у обугленных кукол. Сапожниковские — узнавались по поддёвкам и тихой манере двигаться. Городовые Кашина — по форменным шинелям, расстёгнутым теперь, потому что в шинели работать невозможно. Артельные Потапа — по красным платкам на головах, которые они повязывали не для красоты, а чтобы пот не заливал глаза.

Я дошёл до центрального места. Здесь — да, я увидел сразу: вода подходила к самому верху, переливалась через мешки тонким, ровным слоем, как через край чашки. Внизу, с внутренней стороны дамбы, — текло. Не сильно, не струёй — просто мокро было всё, и слой грязи, и сапоги людей, работавших там.

Сапожников был там. В поддёвке, с тем же картузом, с лопатой в руках. Не таскал — командовал своими: куда подкладывать, где утрамбовывать. Голос — тихий, как вчера, как всегда. Мужики наклонялись, чтобы расслышать.

— Ефим Захарович, — сказал я, подойдя.

Он обернулся. Глаза молодые, в морщинистом лице.

— Голова. Видишь?

— Вижу. Час. Может, два.

— Согласен. — Он не удивился, что я согласен — он и сам так считал. — Я людям говорю — готовьте баб с детьми. На случай. Из ближних домов. Кузнечной слободки. Чтоб успели уйти, ежели прорвёт.

— Ваши люди — там?

— Уже. Мои бабы знают — собирают узлы, выносят к Морозкину в лавку. Морозкин — пустил. Под товар свой убрал.

Морозкин. Опять Морозкин — без слов, без жестов, без подписи. Просто открыл двери своей бакалейной лавки в верхнем городе для женщин и детей нижнего, чтобы они могли спрятать узлы с самым ценным.

Я кивнул Сапожникову. Он кивнул мне. Я пошёл дальше — на левый фланг.

Прорыв случился в полдень. Не в центре — Потапов ошибся в географии, но не в часе. Вода прорвала на левом фланге, у того места, где Афанасьевские брёвна были вбиты глубже всего, — но не выдержали как раз они: одно из подпорных брёвен, не выдержав давления, лопнуло пополам. Я слышал треск — короткий, сухой, как выстрел из ружья, — и тут же за ним — хлюпанье, и крик Потапа-старшего, который был ближе всех:

— Прорвало-о-о-о!!!

Я бежал. Спотыкался по гребню, скользил, вставал, бежал дальше. Сапожников бежал слева. Кашин — Иван Порфирьич, исправник, который пришёл утром на смену — справа, хромая, но быстро. Митрохин — городовой — впереди.

Когда я добежал, я увидел: бревно, лопнувшее, торчащее в сторону. Мешки — двух средних рядов — сползли. И через щель между ними — вода. Не тонким слоем, как переливалась поверх, а — толстой, плотной струёй, бьющей под давлением, как из шланга, только этот шланг был размером с человеческий рост.

Я закричал — не себе, а всем:

— Мешки! Все, кто здесь! К пролому! Несите мешки, без счёта, всё, что есть!

И — бросился сам. Спустился с гребня по внешнему откосу, ноги поехали, я сел на задницу, скатился последний метр — и шагнул