Зона категории «90» - Дмитрий Штиль

мерзкого, ледяного уральского дождя, который не лил, а словно висел в воздухе густой, пронизывающей до костей взвесью. Нас было трое: я и два офицера из группы «А» Седьмого управления КГБ СССР. Два молчаливых, неестественно широких в плечах парня, чьих имен я не знал — только позывные.

Мы пересекли внешний периметр именно там, где завтра Дмитрий должен был повести Романчука. Промоина у оврага зияла черным провалом. Оползень действительно утащил за собой бетонный столб, и колючая проволока сиротливо болталась в грязи.

Место для засады я выбрал не по карте, а ногами, еще во время рекогносцировки. С точки зрения вражеского разведчика — это была идеальная точка для сбора грунта. Склон оврага обнажал глубокие слои почвы, вода вымывала сюда частицы с территории «Кедра-14», и фонило здесь знатно. Сгребай образцы в контейнер и уходи.

С точки зрения контрразведки место было еще лучше. Буквально в десяти метрах от открытого участка начиналась плотная, непролазная «зеленка» — массивные заросли ивняка и колючего кустарника, сплетенные в сплошную стену. Именно там мы и растворились.

Опытные бойцы действовали с автоматической эффективностью. Ни одного лишнего движения. Быстро и бесшумно подготовили «лежку». Прямо на сырую землю легли толстые туристические коврики из пенополиуретана — карематы, поверх них натянули кусок маскировочной сети, размывающей силуэты.

Я лежал на животе, чувствуя, как влага медленно, но верно пропитывает плотную ткань штормовки. Погода стояла отвратительная. Пасмурная ночь давила на плечи.

Краем глаза я наблюдал за «тяжелыми». По их измазанным маскировочным гримом лицам было прекрасно видно, что они совершенно не в восторге от перспективы лежать в этой сырой яме целые сутки до начала операции. Это была элита, заточенная на взрыв, на молниеносный бросок, на жесткий огневой контакт и рукопашную. Динамика их работы — это секунды, спрессованные в один яростный рывок. Задержание всегда краткосрочно и эпизодично. Всё остальное время — это томительное, высасывающее душу ожидание.

Я видел по их глазам, что им физически тошно валяться в грязи лишние сутки из-за паранойи какого-то оперработника. Но они были солдатами системы. Они прекрасно знали, что означает короткое, железное слово «надо». Если старший опергруппы решил, что засада выставляется за двадцать четыре часа до времени «Ч» — значит, они будут лежать в этой жиже, сливаться с корнями деревьев и не зададут ни единого вопроса. Дисциплина, вбитая на подкорку.

Один из спецназовцев, не издав ни звука, достал из тактического рюкзака армейский термос в брезентовом чехле и кулек обычных подсолнечных семечек.

Это была старая, проверенная снайперская привычка — монотонное лузганье семечек помогало бороться со сном в многочасовых засадах. Но делал он это с поразительным педантизмом. Я с мрачным уважением наблюдал, как огромный, смертоносный боец аккуратно расщелкивал семечку пальцами, отправлял ядро в рот, а шелуху методично, до единой скорлупки, складывал в специальный холщовый мешочек. Никаких плевков на землю. Ни малейшего следа пребывания человека. Лес должен остаться девственно чистым.

Мне же семечки не помогали. В отличие от спокойных, как гранитные изваяния, бойцов «Альфы», меня сжирали внутренние демоны. Череп перебирал тысячи вероятностей, и ни одна из них мне не нравилась.

Курить хотелось до зубного скрежета. Рука рефлекторно тянулась к карману штормовки, где лежала смятая пачка сигарет и коробок спичек. Сигарета сейчас была бы спасением — горький табачный дым успокоил бы истерзанные нервы, помог бы убить тягучее время. Но курить было категорически нельзя. Строжайший запрет. Во влажном воздухе запах табака стелется низом и разносится на километры. Романчук почует его еще на подходе к оврагу и уйдет навсегда. Приходилось терпеть, стискивая зубы до скрежета.

Волнение накатывало ледяными волнами. В голове крутились самые паршивые, негативные расклады.

Вдруг американец не придет? Вдруг его агентурная чуйка сработала в последний момент, и он решил залечь на дно?

Что, если сдадут нервы у Димы? Что, если Романчук уловит фальшь в поведении сталкера и просто сломает ему шею на подходе?

Мысли скакали, как заведенные. Всплыл в памяти тот самый пресловутый принцип самоубийства при провале. Я вспомнил ампулы с ядом, вшитые в воротники агентов ЦРУ. Что если Романчук, поняв, что оказался в капкане, раскусит капсулу? Мертвый шпион лишит нас политического триумфа.

Но Череп, холодный аналитик внутри меня, тут же отмел этот бред. Романчук не такой. Он не фанатик с промытыми мозгами, он элитный кадровый офицер РУМО, работающий под прикрытием. Глотать цианид ему нет никакого резона — это не тот случай. Как иностранного гражданина, взятого с поличным, его ждет жесткий допрос, объявление персоной нон-грата и позорная высылка из страны. Максимум — обмен на кого-то из наших провалившихся нелегалов. Умирать за щепотку радиоактивной грязи он точно не станет.

Часы на запястье отсчитывали минуты, превращая их в часы. Дождь то затихал, то начинал моросить с новой силой. Капли падали на маскировочную сеть, разбиваясь с тихим шелестом.

Постепенно адреналин, державший меня на взводе весь день, начал отступать. Его место занял отходняк. Холод заползал под куртку, мышцы ныли от неудобной позы. Нервная система, не выдержав запредельного напряжения и отсутствия табачного допинга, включила защитный механизм.

Глаза начали слипаться. Я посмотрел на бойцов. Один из них неподвижно лежал, прильнув к окуляру ночного прицела своего бесшумного автомата, контролируя сектор оврага. Второй лежал рядом, прикрыв глаза, но я знал, что он дремлет в полной боевой готовности — как сторожевой пес. У них был свой, невидимый график дежурств.

— Спи, командир, — едва слышно, одним дыханием произнес боец с автоматом, не отрываясь от прицела. — Мы держим периметр.

Спорить не было сил. Я уткнулся лицом в жесткий воротник штормовки, вдыхая запах мокрого брезента и прелой земли, и позволил темноте поглотить меня. Завтра нам понадобятся все силы.

Я выключился. Сон накатил непроницаемой волной, смыв и липкую грязь уральской Зоны, и въевшийся под кожу холод, и бесконечную изматывающую паранойю контрразведчика.

Тьма расступилась, сменившись мягким, золотистым светом залитой солнцем московской квартиры. Лето. Открытое настежь окно, в которое врывается теплый, прогретый асфальтом ветер, лениво шевелящий прозрачную занавеску. Запах свежемолотого кофе, выпечки и чего-то неуловимо родного — запах Елены.

Она стояла у плиты спиной ко мне, поправляя выбившуюся из прически непослушную темную прядь. На ней было простое, легкое домашнее платье, обрисовывающее до боли знакомый силуэт. Я сидел за столом, чувствуя, как уходит напряжение из сведенных судорогой мышц, как разжимаются кулаки, привыкшие постоянно ждать удара. В этом моменте не было ни коварных шпионов, ни радиоактивных могильников, ни геополитических игр на выживание. Только абсолютный, звенящий, исцеляющий покой.