Солнце мёртвых - Роман Смирнов

воронки на площади, сорванные крыши, битое стекло под ногами. Пехота уже прошла его насквозь и двигалась дальше, и Северцев со своими остановился на ночлег, и, разводя людей по дворам, он впервые за долгую дорогу увидел тех, ради кого, как ему теперь стало ясно, и затевалось это огромное, тайно готовившееся дело: местных жителей.

Их было немного видно на улицах в первый час: люди прятались, отвыкли выходить, боялись, но постепенно, по одному, по два, они начинали появляться из дворов, из подвалов, из-за занавешенных окон, и Северцев, стоя у своей гаубицы, поставленной на ночь во дворе бывшего трактира, наблюдал, как из соседнего дома вышла, кутаясь в старый платок, немолодая женщина с двумя детьми, худыми, большеглазыми, цепляющимися за её юбку, и остановилась поодаль, глядя на солдат тем взглядом, в котором было пополам страха и робкой, ещё не смеющей поверить в себя надежды.

Кузьменко, всегда быстрый на человеческое слово, первым шагнул к ней, порылся в вещмешке, достал сухарь, протянул детям. Женщина не сразу решилась взять, поглядела на Северцева, будто спрашивая позволения, и тот кивнул, и тогда она заговорила, быстро, ломано, мешая польские слова с обрывками немецких и русских. Северцев не всё понял, но общий смысл уловил: что немец стоял тут два года, что забирал хлеб и скот, что молодых угоняли на работы, а кто прятался, того искали и, найдя, вешали для острастки на той самой площади, у костёла, где теперь стояли воронки от снарядов Северцева.

Он слушал, и не находил, что сказать, потому что слова тут были не нужны, и молча кивнул старшине, чтобы тот распорядился насчёт кухни.

Пока готовили, к Северцеву, прихрамывая, подошёл ещё один местный: старик в потёртом пиджаке, надетом поверх какого-то тряпья, с непокрытой седой головой и той прямой, несмотря на хромоту, выправкой, по которой угадывается человек, знававший когда-то лучшие времена и не забывший о них. Он остановился в двух шагах, снял бы шапку, если б она у него была, и заговорил по-русски, старомодно, с лёгким польским выговором, но чисто, видно, помнил ещё с той, прежней жизни, до немца, а может, и до всего, что было до немца.

— Простите, пан офицер, — сказал он. — Я хотел спросить, только не сочтите за дерзость. Надолго вы к нам?

Северцев поглядел на него.

— Мы — не насовсем, отец, — сказал он честно. — Мы дальше пойдём, к утру снимемся. А насовсем за нами другие придут, кто позади, по нашим следам, комендатура да власть. Мы дело военное делаем, не хозяйственное.

Старик кивнул, будто ждал такого ответа, и в глазах его не было разочарования, а было что-то другое, трудноуловимое.

— Понимаю, — сказал он. — Дело военное. Только вы, пан офицер, поймите и вы старика. Мы тут два года жили так, что каждый день не знали, доживём ли до вечера. У меня сын был, повесили в сорок третьем, за то, что муку прятал от немца, не сдавал по разнарядке. Внук у меня остался, вот этот, — он кивнул в сторону мальчонки, что жался к материнской юбке, и Северцев понял, что перед ним отец той женщины, а мальчонка — его внук, сын повешенного. — И вот сегодня утром я проснулся и первое, что услышал, была не немецкая брань, а ваша стрельба. И знаете, пан офицер, что я подумал в ту минуту? Что это самый хороший звук, какой я слышал за два года. Хоть и страшный. А хороший.

Он помолчал, глядя на посечённый осколками шпиль костёла, на выбитые окна ратуши.

— Мы отстроимся, — сказал он тише, не то Северцеву, не то самому себе. — Дайте только срок. Отстроимся. Лишь бы вы дальше прошли и немца добили, а мы уж как-нибудь сами, своими руками. — И, коротко поклонившись, будто спохватившись, что заговорился с занятым человеком, отступил и захромал прочь, к дочери и внуку.

Северцев проводил его взглядом и подумал, что вот это, пожалуй, и было самым точным словом, какое он услышал за весь этот долгий, гремящий, стремительный день: не благодарность, не приветствие, а простая, усталая просьба человека, пережившего худшее: пройти дальше и не останавливаться.

Тем временем из вагона-кухни, что подтянулась вместе с дивизионом, потянулись к жителям городка миски с горячей кашей, и Северцев видел, как у той женщины, у ставшей рядом с ней старухи, у прочих, что понемногу стягивались к дивизионному биваку, на лицах проступало то самое чувство, которое он не сразу распознал, потому что давно его не видел ни у кого: не благодарность даже, а какое-то ошеломлённое, ещё не устоявшееся облегчение людей, которые два года жили в постоянном, привычном уже страхе и вдруг, в один вечер, этот страх с них снят, и они ещё не совсем верят, что это надолго, что это не сон, из которого завтра проснёшься обратно в прежнее.

— Вот оно как, товарищ капитан, — сказал вполголоса Кузьменко, стоя рядом и глядя на ту же картину. — Вот, оказывается, для чего нас девять суток по железкам крутили да молчком возили. Не для одних генералов дело затевалось.

— Для дела, старшина, — сказал Северцев. — А дело — оно всегда для людей, только не всегда сразу видно, для каких. Вот теперь и видно.

Он смотрел, как один из его наводчиков, молодой парень, всю дорогу молчаливый и хмурый, присел на корточки перед тем же мальчонкой, всё ещё цеплявшимся за материн подол, и протянул ему что-то на ладони, не то кусок сахару, не то пуговицу с блестящей звёздочкой, и как мальчонка, поколебавшись, всё же взял, и как лицо солдата при этом разгладилось, помягчело, стало на минуту не солдатским лицом, а просто лицом человека, который делает доброе дело и знает, что делает его не зря. И Северцев подумал, что вот ради этой самой минуты, может, и стоило девять суток трястись в неведении, и завтрашний бой, и все бои, что ещё будут впереди.

Но думать долго об этом было некогда: не успели поставить последний котёл, как прибежал связной от пехотного командира, того самого молодого, дёрганого капитана, с известием, что немец, опомнившись, стягивает резервы к следующему рубежу, в нескольких километрах западнее, и что дивизиону приказано с рассветом двигаться дальше, догонять наступающих. Северцев выслушал, кивнул, отдал команды, и, уже засыпая на пару часов урывками, в холодном сарае, отведённом под его ночлег, подумал напоследок, что завтра будет труднее, много труднее,