Солнце мёртвых - Роман Смирнов

— Оттого, — сказал Стефан, — что беду видно сразу, а надежду легко спутать с обманом. Немец знает, что мы тут есть, Юзеф. Знает, что где-то в городе сидит подполье и ждёт своего часа. И если немец захочет нас выкурить и уничтожить наверняка, что он сделает? Он сам пустит слух, что фронт близко, что русские на подходе, чтобы мы вылезли раньше времени, обнаружили себя, взялись за оружие — а он тогда и передавит нас на улицах, без всякого фронта, голыми руками. Такое уже бывало, и не только у нас. Вот почему я и говорю: ждём верного знака, не слуха, не гула вдалеке, а верного знака, который нельзя подделать.

Довод был весом, и Юзеф это признал про себя, и спор на этом мог бы и кончиться, как кончался не раз прежде: осторожность Стефана брала верх, а нетерпение молодых укладывалось спать до следующего раза. Но в эту минуту в лаз, пригнувшись, быстро спустился восьмой: тот, кого не было на сходке, связной, что в городе держал явку с соседним подпольем, вёрст за двадцать, ближе к тому направлению, откуда шёл гул, и по его лицу, взмокшему, торопливому, с той особой бледностью, что бывает у человека после долгой быстрой ходьбы и большого волнения разом, все семеро поняли, что он принёс не пустое.

— От Мачея, — выдохнул он, не успев ещё толком отдышаться, и протянул Стефану сложенный вчетверо клочок бумаги, такой мятый и затёртый, что видно было — прошёл он через много рук, прежде чем дойти сюда. — Из-под Прушкова. Своими глазами видел, говорит. Не слух. Своими глазами.

Стефан развернул бумагу, поднёс ближе к коптилке, и все в подвале затаили дыхание, глядя, как шевелятся его губы, читающие про себя, и как меняется, каменеет его сухое, немолодое лицо.

— Ну? — не выдержал Кароль.

Стефан поднял глаза, и когда он заговорил, голос его был другим: не тем сухим, учительским голосом, каким он всегда говорил, а голосом человека, который сам не до конца верит тому, что произносит.

— Мачей пишет, — сказал он медленно, — что немецкие обозы третий день идут через Прушков сплошным потоком, на запад, в беспорядке, бросая по дороге то, что не могут увезти. Что по шоссе тянутся не только обозы, а и штабные машины, и раненые, и что комендатура в Прушкове снялась двое суток назад в одну ночь, без объявления, налегке. И что вчера, своими глазами, он видел в бинокль с колокольни, — Стефан помолчал, будто и сам ещё не веря собственным словам, — красноармейские дозоры. Верстах в пятнадцати восточнее. Не слух, Кароль. Своими глазами человек видел.

В подвале стало так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль коптилки. Семь человек молчали, и в этом молчании было столько всего разом, что ни один из них после не мог бы толком сказать, что чувствовал в ту минуту первой: не то оторопь, не то недоверие, не то ту самую забытую, полузнакомую радость, которую Юзеф весь вечер пытался распознать в себе и не мог, а теперь, услышав про дозоры в пятнадцати верстах, вдруг распознал сразу и целиком.

— Пятнадцать вёрст, — сказал наконец Юзеф тихо. — Стефан. Это ж не полтораста. Это пятнадцать. Это ж завтра-послезавтра они у нас будут.

— Могут быть завтра, — сказал Стефан, и при всей его всегдашней сухости в этих словах тоже прошла дрожь, которую он не сумел до конца скрыть. — А могут остановиться и стоять неделю, пока подтягивают тылы. Войну я тоже видал, Юзеф, знаю, как это бывает: то летят, как на крыльях, то встанут и месяц топчутся на одном рубеже. Загадывать нельзя.

— А чего тогда ждать? — снова подал голос Кароль, и на этот раз в его вопросе не было прежней горячности, а была та трезвая, взрослая настойчивость, что приходит к человеку в решающую минуту. — Ты сам сказал, Стефан: ждали верного знака. Вот он, знак. Своими глазами. Не подделаешь такого — обозы, что снимаются в панике, штаб, что бежит ночью, дозоры в пятнадцати верстах. Это не немецкая уловка, Стефан. Уловка так не выглядит. Уловка выглядит красиво, а тут — паника, бегство, разгром. Немец так не играет сам с собой.

Стефан молчал долго, глядя на клочок бумаги в своих руках, и Юзеф видел, что в этом молчании решается не просто вопрос сегодняшнего вечера, а решается всё, ради чего они два года сидели тихо, копили оружие по крохам, вербовали людей по одному, теряли товарищей на виселицах и молчали, стиснув зубы, потому что час ещё не пришёл. И вот теперь, кажется, пришёл, и от того, ошибётся Стефан в эту минуту или не ошибётся, зависело, ляжет ли завтрашняя работа двух лет прахом в одну ночь или сослужит, наконец, ту службу, ради которой затевалась.

— Хорошо, — сказал Стефан наконец, и голос его снова стал ровным, но это была уже не прежняя, осторожная ровность, а ровность человека, принявшего трудное решение и не собирающегося больше колебаться. — Верю Мачею. Он человек надёжный, зря не напишет и мимо не увидит того, чего нет. Если немец бежит через Прушков в панике, а наши дозоры в пятнадцати верстах, — значит, час и вправду близок, ближе, чем мы смели надеяться. Но выступать сегодня же, сгоряча, я всё равно не дам. Это было бы то самое, о чём я говорил, — обнаружить себя раньше времени. Сделаем так.

Он обвёл всех взглядом, и в этом взгляде была уже не осторожность старого учителя, а собранность командира, каким Юзеф его прежде не видел.

— С завтрашнего утра поднимаем все явки в городе, все до одной, тихо, по цепочке, не привлекая внимания. Проверяем оружие, что припрятано, — всё, до последней винтовки, до последней гранаты. Назначаем людей на все точки, что мы намечали ещё год назад: телефонная станция, мост через реку, комендатура, склад на товарной. Держим людей в готовности, но пальцем не шевелим, покуда я не дам знака. А знак дам я один, и только тогда, когда мы своими глазами, не с чужих слов, а своими собственными, увидим то же самое здесь, у нас, — что немец у нас в городе побежал так же, как побежал в Прушкове. Вот тогда, и не