Солнце мёртвых - Роман Смирнов

— Крепко, — согласился Северцев, не отрываясь от бинокля. — Только сидеть крепко и удержаться крепко — не одно и то же. Посмотрим, чья возьмёт.

Вечером того же дня его вызвали в штаб полка, и там, у карты, испещрённой новыми, только что нанесёнными пометками, Северцев услышал то, чего, признаться, ждал все последние дни, чувствуя, куда идёт дело: дивизиону предстояло поддерживать форсирование на узком участке, там, где река делала излучину и где, по данным разведки, немецкая оборона была чуть слабее, чем на остальном протяжении.

— Задача простая на словах и трудная на деле, — сказал командир полка, невысокий, жилистый полковник с усталым, изрезанным морщинами лицом человека, что три года не вылезал с передовой. — Пехота идёт первой волной на лодках и подручных средствах, под прикрытием вашего огня. Как только зацепятся за тот берег, ваша забота — не дать немцу их сбросить обратно, покуда сапёры не наведут переправу и не подтянутся тяжёлые силы. А это, товарищи, час, может, два, а то и все три, и всё это время горстка людей будет держаться на голом берегу против всего, что немец на них бросит. Вот в эти-то часы вы им и нужны больше всего. Не подведите.

Ночь перед форсированием Северцев провёл без сна, как и все последние дни: проверял позиции, сверял с наводчиками ориентиры по вспышкам предполагаемых немецких точек, размеченным разведкой на карте загодя, чтобы после начала переправы, когда всё затянет дымом и неразберихой боя, не пришлось выцеливать вслепую. К рассвету всё было готово, насколько вообще может быть готово к тому, чему нет и не может быть настоящей готовности, к тому мгновению, когда десятки, а то и сотни людей должны будут сойти в холодную весеннюю воду под вражеским огнём, надеясь только на удачу да на то, что чужие пушки на этом берегу их прикроют вовремя.

Переправа началась в сером, туманном рассвете, без долгой артподготовки. Командование, наученное успехом первого удара, снова ставило на внезапность, а не на предупреждение врага грохотом орудий за час до дела. Первые лодки, плоты, связанные из брёвен и пустых бочек, оттолкнулись от берега почти беззвучно, и с минуту казалось, что переправа пройдёт незамеченной. Но потом с того берега ударил первый пулемёт, за ним другой, и над рекой встали белые фонтаны от мин, и Северцев, приникнув к стереотрубе, дал команду, которую весь дивизион ждал всю ночь.

— Огонь по третьему ориентиру! Беглым!

Дивизион заговорил, накрывая ту самую вражескую точку, что первой открыла огонь, и следом, по мере того как обнаруживали себя новые немецкие гнёзда, Северцев одну за другой давал команды, перенося огонь, торопясь подавить каждую точку прежде, чем она успеет причинить настоящий вред тем маленьким, беззащитным на воде фигуркам, что медленно, страшно медленно ползли через реку под перекрёстным огнём.

Не все лодки дошли до того берега. Северцев видел в бинокль, как одна, накрытая миной, переворачивается, роняя в холодную воду людей, которых он никогда не узнает по именам; видел, как другая, простреленная пулемётной очередью, вдруг начинает тонуть, зачерпывая воду пробитым бортом, и люди в ней хватаются за вёсла, за друг друга, пытаясь удержаться на плаву. Он не мог помочь им напрямую: его дело было бить по немецким точкам, а не по воде, и оттого каждая такая картина отзывалась в нём не жалостью даже, а тем особым, холодным бешенством, которое заставляло его точнее наводить, быстрее переносить огонь, стараться сделать всё, что в его силах, чтобы следующая лодка дошла.

Первая волна всё же зацепилась за берег. Северцев увидел в трубу, как несколько десятков фигурок выбираются на прибрежную полосу, залегают, начинают короткими перебежками продвигаться к первым немецким траншеям, и как завязывается там, на узкой полоске отбитой земли, та самая жестокая, ближняя схватка, в которой пушки Северцева уже не могли помочь напрямую, а могли только бить дальше, по вторым и третьим линиям, не давая немцу подтянуть подкрепления.

Так началось то, что позже, в сводках, назовут коротким словом «плацдарм», а для тех, кто на нём дрался, было чем-то куда более страшным и простым: узкой полоской земли, шириной в несколько сотен шагов, которую нужно было удержать любой ценой, потому что позади была река, а впереди немец, и отступать было некуда и незачем.

Весь тот день дивизион Северцева работал без передышки. Немец бросал против маленького, ещё не укреплённого плацдарма всё, что успевал стянуть, и контратаки следовали одна за другой, и после каждой с плацдарма летели по рации короткие, отчаянные просьбы о поддержке, и Северцев, весь день не отходивший от стереотрубы, отвечал на эти просьбы огнём, стараясь угадать, куда бить, чтобы не задеть своих, что жались к самой кромке немецких позиций, и в то же время накрыть немца, что шёл в контратаку через открытое пространство.

Самая тяжёлая контратака пришлась на середину дня, когда солнце, пробившееся наконец сквозь утренний туман, светило прямо в спину наступающим немцам и оттого в бинокль было видно всё до последней подробности, будто на учебном полигоне, а не на настоящей войне. Северцев насчитал не меньше роты, что двинулась на плацдарм при поддержке двух самоходных орудий, и по тому, как деловито, без суеты разворачивалась эта немецкая цепь, он понял, что перед ним не наспех собранный заслон, а кадровая, обстрелянная часть, брошенная затыкать самую опасную дыру.

— Товарищ капитан, с плацдарма просят огня по квадрату двенадцать! — крикнул связист, не отрывая наушников от головы. — Говорят, самоходки прямо на них прут!

Северцев глянул на карту, сверился с координатами, и в ту же секунду отдал команду, от которой зависело, устоит плацдарм в эту минуту или нет: команду бить по площади, где вперемешку с немецкими самоходками наверняка залегли и свои, только что откатившиеся под их напором.

— Огонь! Все стволы, беглым, по двенадцатому!

Это был тот самый момент боя, которого Северцев боялся больше всего за все годы войны: момент, когда приходится бить туда, где, может статься, лежат и свои, потому что не бить нельзя, потому что не ударить сейчас означает потерять весь плацдарм и всех, кто на нём остался, а ударить значит рискнуть задеть собственных людей, надеясь только на то, что расчёт верен и что те, кто держится на берегу, успели вжаться