Солнце мёртвых - Роман Смирнов

Он подошёл к окну. За стеклом майское утро уже вошло в силу, и в этом обычном, спокойном утреннем свете, там, где не было ни фронта, ни карт, ни донесений, город жил своей утренней жизнью: где-то стучал трамвай, кто-то торопился на службу.

— Что делать будем, товарищ Сталин? — спросил Антонов. — Донесение это дальше пускать? Молотову докладывать?

— Молотову скажешь, — сказал Сталин, не оборачиваясь. — Он должен знать, у него своя работа с этим. А больше пока никому. Пусть это тоже полежит в тишине, рядом с прочим, что мы бережём.

— А если они раньше срока себя покажут? Если немец раньше нас поймёт, с кем спит в одной постели?

Сталин обернулся.

— Тогда, Алексей Иннокентьевич, немцу станет не до нас на время, и это тоже нам на руку, хоть и не по-хозяйски так рассуждать. А не покажут себя раньше — тем лучше, тем спокойнее нам будет заканчивать своё дело в Польше, покуда те двое, немец и заокеанский, разбираются между собой, кто кого больше обманул. — Он придвинул к себе сводку с Вислы, снова заглянул в неё, будто искал там что-то, чего не заметил в первый раз. — Мы своё дело делаем не спеша, но и не медля. Пусть остальные решают свои счёты сами. Нам с ними считаться ещё придётся, но не сейчас.

— А когда, товарищ Сталин?

— Когда Польша будет наша, — сказал Сталин просто, будто речь шла о самом обыкновенном деле. — Тогда и поглядим, кто остался в дураках: немец, что впустил чужого солдата к себе в дом, или тот, кто в этот дом набился. Может статься, оба. — Он усмехнулся коротко, без веселья. — Ладно. Про плацдарм ты мне доложил, про Францию доложил. Что ещё?

— Юг спокоен, товарищ Сталин. Заслон держит, турок не шевелится. С юга больше ничего забирать не будем, там и так голо, но и подкреплений оттуда, считайте, выкачали всё, что было.

— Хорошо. Значит, всё, что можно было выжать из юга, уже здесь или на подходе. — Сталин кивнул сам себе. — Тогда у нас с тобой на сегодня главная забота одна: чтобы плацдарм не дрогнул эти семь дней, покуда подтянется остальное. Держи с ним связь ежечасно, каждую контратаку мне докладывай, даже мелкую. Немец сейчас пробует нас на прочность, и если решит, что мы там слабы, ударит снова, и уже собранно, а не с колёс, как в первый раз.

— Понял, товарищ Сталин.

— И ещё, — сказал Сталин, когда Антонов уже взялся за карту, чтобы унести. — Ты мне только что цифры назвал, тяжёлые цифры, а сам не спросил, стоило ли оно того. Не спросил — и правильно сделал, потому что ответ ты и сам знаешь. Но я тебе всё равно скажу, чтоб ты его не забывал в трудную минуту, если такая ещё будет. Стоило. Всякий раз, когда встаёт вопрос, брать реку или не брать, — стоило, если река ведёт туда, куда всё равно идти. А эта ведёт.

Антонов кивнул, свернул карту под мышку и вышел, а Сталин остался один, глядя на сводку, на те самые цифры, что три дня назад существовали только в его расчётах, а теперь стали живыми людьми, оставшимися на берегу или ушедшими под воду. Он не позволял себе задерживаться на этом дольше, чем требовалось для дела: задержишься, и работа встанет, а работа стоять не могла. Но и не позволял себе забыть их вовсе, и потому всякую такую сводку читал дважды: один раз как военачальник, второй раз как человек, который эту цену назначил.

За долгие годы этой войны он выучился одному счёту, которому не учат ни в одной военной академии: счёту, где по одну сторону лежит то, что потеряно сегодня, а по другую то, что не потеряется завтра, если сегодня заплатить сполна. Иные считали иначе, берегли каждую цифру так, будто её можно было не тратить вовсе, и от этой бережливости теряли потом вдесятеро больше, растягивая войну на лишний год, на лишние сотни тысяч. А он знал, что война не прощает такой бережливости, что она требует платить вперёд, разом, чтобы не платить после, дольше и страшнее. Это знание досталось ему не даром, оно стоило многих бессонных ночей вроде этой, и оно же теперь позволяло ему сидеть над сводкой с Вислы спокойно, не отводя глаз. Он отложил бумагу, придвинул новую, чистую, и стал писать распоряжение по второй переправе. Впереди было ещё семь дней до срока, который сам же и назначил.

Глава 19

Заслон

Через неделю после Вислы дивизион Северцева уткнулся в оборону, какой не встречал ещё за всю войну, и первые же сутки этой новой войны показали ему, что лёгкий, стремительный май остался позади.

Началось с малого: с того, что пехота, третий день продвигавшаяся почти без сопротивления, вдруг застряла перед безымянной высоткой, каких на карте было десятки, и застряла не на час, а на весь день, потеряв людей больше, чем за все предыдущие три дня наступления вместе взятые. Северцев, вызванный на подмогу, развернул орудия и с первых же минут понял: это не тот немец, что бежал от него в начале мая.

— Товарищ капитан, тут не разъезд стоял, тут дивизия окопалась, — доложил разведчик, приползший с передовой в исцарапанной, мокрой от пота гимнастёрке. — Три линии траншей, доты бетонные, минные поля перед каждой линией, и всё пристреляно так, что не подступиться.

Северцев поглядел в бинокль на высотку, ничем не примечательную с виду, и не увидел ничего, что подтверждало бы слова разведчика, и это само по себе было хуже всего. Хорошо укрытая оборона не показывает себя раньше времени.

— Огонь по площадям? — спросил Кузьменко, стоявший рядом.

— По площадям — снаряды на ветер, — сказал Северцев. — Тут работать надо точно, по каждой точке отдельно, а для этого сперва надо эти точки найти. Дай сигнал наблюдателям, пусть засекают вспышки, будем бить по огню, не по угадке.

Первый день ушёл на то, чтобы вскрыть немецкую оборону хотя бы наполовину: методично, дот за дотом, накрывая то, что удавалось засечь, и подставляясь под то, что засечь не удавалось. К вечеру дивизион потерял два орудия и семь человек, и высотка так и осталась немецкой.

— Не сдвинулись, — сказал Кузьменко