Солнце мёртвых - Роман Смирнов

колонны, донёсся ответ, короткий, властный, тоже по-русски, и по этому короткому ответу, по самой его интонации, звучавшей так, как могла звучать только речь человека, для которого нет нужды таиться и прятаться на этой земле, Юзеф понял сразу, ещё до того, как разобрал слова: свои.

— Мост держим, — крикнул он в ответ, и голос его сорвался на последнем слове, потому что вместе с этим криком из него вырвалось всё, что копилось пять лет молчания, страха, тайных сходок и потерянных товарищей. — Держим мост! Свои здесь! Поляки! Мост цел, проходите!

Колонна остановилась в нескольких десятках метров, и из головной машины выпрыгнул человек в незнакомой Юзефу форме, невысокий, коренастый, с автоматом на груди, и подошёл ближе, вглядываясь в темноту, где залёг Юзеф со своими, и Юзеф, поднявшись во весь рост, чтобы его было видно, впервые за пять лет вышел навстречу вооружённому человеку не с ужасом, а с радостью, от которой перехватывало дыхание.

— Кто такие? — спросил подошедший настороженно, как спрашивает человек, привыкший на войне не верить сразу никому.

— Подполье, — сказал Юзеф, и голос его дрожал, но он не стыдился этой дрожи. — Городское подполье. Держим мост со вчерашнего… то есть с сегодняшнего вечера. Немец бежал, мы заняли, чтоб он не взорвал при отходе. Ждали вас.

Человек оглядел его, оглядел троих товарищей, что стояли за спиной Юзефа с оружием в руках, оглядел сам мост, целый, невредимый, и что-то в его настороженном лице чуть смягчилось. Не до конца, война ещё не кончилась, доверять с ходу такой человек не привык, но достаточно, чтобы Юзеф понял: первую проверку они выдержали.

— Молодцы, — сказал человек коротко, и в этом одном слове, произнесённом сухо, по-военному, без всякой торжественности, для Юзефа было больше, чем во всякой длинной благодарственной речи. — Мост нужен позарез, вы нам жизнь спасли, считай. Держите его и дальше, покуда наши сапёры не проверят, — немец мог заминировать заранее, а вы, поди, не сапёры. Понял?

— Понял, — сказал Юзеф.

Колонна тронулась дальше, осторожно, по проверенному Юзефом и его людьми мосту, а Юзеф остался стоять на берегу, глядя, как одна за другой проходят машины, и как впервые за пять лет по этому мосту, по этой земле, движется чужая, нет, поправил он себя тут же, своя, не чужая уже, сила, идущая не покорять, а освобождать.

Только глубокой ночью, когда мост был передан подошедшим сапёрам и Юзеф со своими людьми наконец мог перевести дух, к нему на берег прибежал запыхавшийся мальчишка-связной, из тех, кого подполье использовало для самых срочных вестей, и, отдышавшись, выпалил разом всё, что знал: комендатуру Влодек взял без единого выстрела, немецкая охрана оттуда разбежалась ещё до подхода, застав лишь дотлевающие в печи бумаги; телефонную станцию взяли тоже без потерь, немец там почти не оборонялся, бежал раньше, чем подполье успело подойти; а вот у склада на товарной вышло хуже: немецкая охрана, застигнутая врасплох, всё же успела дать несколько очередей, и один из людей Стефана, молодой парень, которого Юзеф знал в лицо, но, как и уговаривались все эти два года, не знал по имени, был убит на месте, а другой ранен в руку, но склад всё равно взяли и удержали, не дав немцу поджечь его при отступлении, как тот, видно, собирался.

Юзеф выслушал это молча, и радость, что ещё минуту назад полнила его при виде проходящей колонны, на миг помутнела горечью: этот безымянный, погибший этой ночью парень был, наверное, из тех, кого он видел когда-то мельком на сходках, кому, может, пожимал руку в темноте подвала, не спрашивая имени, как то было заведено меж них. В самую ночь освобождения этот человек лёг в польскую землю, не дожив до неё свободной ни одного дня.

Юзеф стоял, сжимая карабин отвыкшими от долгого напряжения руками, и смотрел на проходящую колонну, и знал: завтра, если доживёт до завтра, он вернётся в свою мастерскую, к своему верстаку, к недошитому сапогу, оставленному на колодке. Только мастерская будет уже другая.

Глава 16

Висла

К реке вышли на исходе третьей недели наступления, и Северцев, стоя на пригорке и глядя в бинокль на широкую, вздувшуюся от весеннего паводка, серую воду, понял без всяких объяснений, что лёгкая часть их дела кончилась.

Три недели дивизион шёл вперёд почти без остановок, поддерживая пехоту, что катилась через немецкую оборону стремительно, будто сама эта оборона была не оборона вовсе, а редкая заслонка, которую немец успел выставить второпях и не успел укрепить. Города и местечки сдавались один за другим, немец пятился, огрызаясь арьергардными боями, и Северцев уже начал было привыкать к этому странному, непривычному для войны ощущению почти беспрепятственного движения вперёд. Дороги, по которым шёл дивизион, были завалены брошенным немецким имуществом: разбитыми повозками, неисправной техникой, ящиками с боеприпасами. Немец не успел их ни увезти, ни взорвать. По этим приметам Северцев читал ту же историю, что читал и в глазах пленных, когда их пригоняли на его позиции для короткого допроса: армию, отступающую не по плану, а бегущую, теряющую управление, теряющую веру в собственную силу.

Но чем ближе подходили к реке, тем заметнее менялась картина. Последние два дня марша немец уже не бежал так безоглядно, как прежде: арьергарды дрались упорнее, мины на дорогах попадались чаще, и однажды дивизион простоял почти полдня, дожидаясь, пока сапёры разминируют переправу через безымянный ручей, наспех, но со знанием дела заминированную отступающими. Северцев, глядя на эти перемены, всё яснее понимал: немец не просто отступает к реке, немец сознательно тянет время, придерживая свои главные силы для того самого, последнего, важного для него рубежа. И вот теперь, глядя на реку, понял разом, что привыкать было рано.

За рекой, на высоком, обрывистом западном берегу, немец окопался всерьёз. В бинокль было видно, как там, среди редких прибрежных деревьев, темнеют свежие, ещё не заросшие брустверы, как поблёскивает на солнце потревоженная земля недавно отрытых окопов, а в двух местах, там, где берег изгибался мысом, угадывались и вовсе основательные, врытые по всем правилам огневые точки. Немец, отступая от старой границы, не бежал бестолково до самого конца. Он бежал ровно до этой реки, а тут остановился, и остановился заранее, готовясь, зная, должно быть, что дальше отступать уже некуда, что за этой рекой начинается земля, которую он будет защищать не по приказу, а по нутряной, звериной необходимости.

— Крепко