"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

«Приговор считаю неверным. Обоснование внесу отдельно».

Александр Фрост

Тёмная сторона Северодольска. Книга № 15: Те, кто после

Глава 71. Луговая, семь

Он поехал шестнадцатого января, в пятницу.

Шмелёв вёз его до Ключей и всю дорогу молчал, а на въезде сказал:

— Два часа.

— Два часа.

— Я на Речной, это соседняя, — сказал Шмелёв. — Оттуда до Луговой сто пятьдесят метров. Если ты не вышел в четырнадцать сорок, я иду.

— Костя.

— Не спорь, — сказал Шмелёв. — Я тебя четыре года не спрашивал, а теперь я ставлю условие и оно не обсуждается.

Он остановился за два двора.

— И вот ещё, — сказал он. — Ты чего-нибудь боишься?

Астахов подумал.

— Да, — сказал он.

— Чего?

— Того, что он окажется прав, — сказал Астахов.

Дверь открылась раньше, чем он постучал.

— Заходите, — сказал Бережной. — Разувайтесь только, я мою.

В доме было тепло: печь топлена с утра, на плите стоял чайник, на столе — две чашки и сахарница.

Он их поставил заранее.

Астахов сел, вытянув ногу.

Бережной налил, сел напротив и положил руки на стол — одна в другой, правая с половиной мизинца.

Ему было семьдесят девять. Обыкновенное лицо, вязаная кофта, аккуратно подстриженные седые волосы.

Астахов смотрел на него в упор и опять собирал это лицо по частям.

— Не старайтесь, — сказал Бережной. — Вы меня не запомните. И я вас не запомню, к слову.

— Вы тоже?

— И я тоже, — сказал он. — Это у нас общее, Михаил Сергеевич. Просто у меня сильнее.

Он отхлебнул чай.

— Спрашивайте, — сказал он. — Я вам всё расскажу, я для того и позвал. Только по порядку, а то мы за два часа не успеем.

— Откуда вы знаете про два часа?

— Оттуда, что у вас напарник на Речной сидит в серой машине, — сказал Бережной. — Я его видел в окно.

Он поставил чашку.

— Я не в претензии, — сказал он. — Я бы тоже так сделал.

— Начнём с того, что вам нужно, — сказал Бережной. — Одиннадцатое апреля позапрошлого года.

Астахов не пошевелился.

— Я вам расскажу, как это было, — сказал старик. — И я вам скажу сразу: я её не касался. Я никого не касался пятьдесят четыре года.

— Тогда как?

Бережной помолчал.

— В книге у вас на вырезанных листах было девять признаков, — сказал он. — Как отличить того, кто ещё смотрит, от того, кто начал брать. Ольга Тимофеевна вам их не назвала.

— Не назвала.

— И правильно сделала, — сказал он. — А девятый я вам назову, потому что без него вы ничего не поймёте.

Он поднял голову.

— Мы не запоминаемся, — сказал Бережной. — Вы это знаете по себе, только у вас это на четверть. Люди на вас смотрят и через час путаются в приметах. Так?

— Так.

— А теперь подумайте, что это такое, — сказал старик. — Это не про память. Это про внимание. Мы умеем отводить внимание от себя.

Он развёл ладони.

— А если умеешь отводить от себя, — сказал он, — то рано или поздно поймёшь, что можно отводить и от другого.

В доме тикали часы.

— Что вы делаете? — сказал Астахов.

— Я отвожу глаза, — сказал Бережной. — Человек едет по мосту и не видит поворота. Человек сидит на кухне и не замечает, что ему плохо, и не берёт телефон. Человек идёт по льду и не видит, где полынья.

Он сказал это ровно, без выражения, и Астахов понял, что он говорил эти слова вслух впервые за пятьдесят четыре года.

— Я стоял на обочине у Северного моста, — сказал Бережной. — В двадцать три сорок. Она ехала мимо.

— Вы её знали в лицо?

— Я её три дня водил, — сказал старик. — Я всегда сперва вожу. Мне надо убедиться.

— В чём убедиться?

— В том, что она начала, — сказал Бережной. — Я не беру тех, кто смотрит. Я беру только тех, кто собирает. За пятьдесят четыре года у меня двадцать шесть, и все двадцать шесть начали.

Он посмотрел на Астахова.

— Ваша сестра десятого апреля сказала одному человеку: «их надо собрать», — сказал он. — А одиннадцатого утром она поехала в Волоцк и разговаривала с вашим двоюродным братом. Второй раз за месяц.

Астахов сидел неподвижно.

— Она к нему ездила?

— Ездила, — сказал Бережной. — Он вам не сказал?

— Он не знал, что она приезжала. Он сказал, она звонила в марте.

— Она приезжала одиннадцатого, — сказал старик. — Он её не принял. Она стояла у калитки, а он не вышел, потому что был с похмелья и ему было стыдно.

Он отхлебнул чай.

— Он этого не знает, — сказал Бережной. — Он думает, что там кто-то стучал.

Астахов долго молчал.

— Зачем вы мне это говорите? — сказал он наконец.

— Затем, что вы за этим приехали, — сказал старик. — И затем, что я хочу, чтобы вы поняли одну вещь: я это делаю не со зла и не по злобе.

— А по чему?

— По написанному, — сказал Бережной.

Он встал, подошёл к шкафу и достал оттуда тетрадь — обыкновенную, общую, в клеёнке.

— Вот, — сказал он, положив на стол. — Мой счёт. С семьдесят первого года.

Астахов открыл.

Записи были короткие, по одной строке.

«1971, июнь. Заозёрье. Мужчина, 44 г. Собирал троих. Отведён. 1974, март. Волоцк. Женщина, 31 г. Собирала. Отведена. 1978, октябрь. Северодольск. Мужчина, 52 г. Отведён».

Двадцать шесть строк на пятидесяти четырёх годах.

Последняя:

«2024, апрель. Северодольск. Женщина, 26 л. Астахова. Отведена».

Астахов закрыл тетрадь.

— Вы вели учёт, — сказал он.

— Как и вы, — сказал Бережной. — Как ваш дед, как Кирилл, как Раиса. У нас всех одно и то же ремесло, Михаил Сергеевич. Мы смотрим и записываем.

— И убиваете.

— И решаем, — сказал старик. — Внизу страницы. Это, если вы не заметили, тоже наше ремесло, и