"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Как это — новое?

— Так, — сказал Астахов. — Девятьсот лет там стояло одно из трёх: безвредна, опасен при условии, истреблять. Я написал четвёртое.

Бережной поднял голову.

— Какое?

— «СУДИТЬ», — сказал Астахов.

В комнате было очень тихо.

— Это не слово, — сказал старик.

— Теперь слово, — сказал Астахов. — Я написал ниже, что это значит. «Судить — значит установить обстоятельства, назвать имя, изложить письменно и передать тем, чьё дело решать. Если таких нет — вести дело самому до тех пор, пока не появятся».

Бережной смотрел на него.

— Вы понимаете, что вы сделали? — сказал он.

— Понимаю.

— Вы отменили девятьсот лет.

— Я дописал девятьсот лет, — сказал Астахов. — Отменять я ничего не могу, я в этом деле четвёртый год.

Он встал.

— Тарас Игнатьевич, — сказал он. — Вы двадцать шесть раз решили внизу страницы. Двадцать шесть раз вы были единственным, кто установил, назвал и исполнил.

— Так было написано.

— Так было написано, потому что больше некому было, — сказал Астахов. — Девятьсот лет нам не к кому было идти.

Он взял трость.

— А теперь есть, — сказал он. — Следователь, эксперт, участковый, суд. Плохие, медленные, наполовину слепые — но есть.

Он пошёл к двери и обернулся.

— Вы попались на канистре, — сказал он. — Не на двадцати шести. На канистре в овраге.

— Я знаю.

— Так вот, это и есть ответ, — сказал Астахов. — Пятьдесят четыре года вас нельзя было судить, потому что вы не оставляли следов. А как только вы сделали руками — вас взяли за шесть недель.

Бережной сидел, положив руки на стол.

— Михаил Сергеевич, — сказал он. — Один вопрос.

— Задавайте.

— Вы меня простили?

Астахов остановился в дверях.

— Нет, — сказал он.

Он сказал это ровно, и это было единственное, в чём он был совершенно уверен за все четыре года.

— И не прощу, — сказал он. — Никогда.

Он открыл дверь.

— Но я вас не трону, — сказал Астахов. — И это не потому, что я хороший. Это потому, что если я вас трону, то следующего, кто соберёт вокруг себя людей, придёт убивать уже кто-то другой. И он будет ссылаться на меня.

Приговор Бережному Тарасу Игнатьевичу вынесли в июне.

Три года и два месяца колонии общего режима.

Он не обжаловал.

Астахов в суде был один раз — на оглашении, в последнем ряду, и ушёл, не дожидаясь, пока выведут.

Кожухарь догнал его на крыльце.

— Михаил Сергеевич.

— Богдан Тарасович.

— Я вам скажу одну вещь, и вы её примите как есть, — сказал следователь. — Я двадцать пять лет в следствии, и это худший приговор в моей карьере.

— Почему?

— Потому что он справедливый по закону и ничтожный по сути, — сказал Кожухарь. — Человек сжёг дом, ему дали за дом.

Он застегнул пиджак.

— И это, — сказал он, — единственное, что мы умеем.

Они пошли вниз по ступенькам.

— Я поставил себе напоминание в телефоне, — сказал следователь. — Раз в неделю. Я буду проверять по области, не умирают ли обыкновенно необыкновенные люди.

— Три года?

— Три года и два месяца, — сказал Кожухарь. — А потом, Михаил Сергеевич, он выйдет, и ему будет восемьдесят три, и мы с вами снова окажемся там же, где были.

Он остановился.

— Или не окажемся, — сказал он. — Смотря что вы за эти три года сделаете.

Статью он писал три вечера, в гараже на Литейной, при свете лампы, которую провёл Пашка.

Пашка сидел рядом и не мешал.

На третий вечер Астахов дописал последнюю строку, промокнул, подождал и закрыл книгу.

— Покажи, — сказал Пашка.

Он читал долго.

Потом положил ладонь на страницу.

— Брат, — сказал он. — Ты понимаешь, что это первая новая статья в этой книге за сколько?

— Не знаю.

— Я смотрел, — сказал Пашка. — Последняя новая — сто сорок первый лист, подменный, тысяча восемьсот сорок девятый год.

Он поднял голову.

— Сто семьдесят семь лет, — сказал он. — Сто семьдесят семь лет наши только дописывали приписки и ставили даты.

Он посмотрел на брата.

— А ты вписал породу и новое слово внизу, — сказал Пашка. — Знаешь, что это значит?

— Что?

— Что книга живая, — сказал Пашка. — Я три года ходил в подвал и думал, что читаю памятник.

Клименко вызвал его в июле.

— Михаил Сергеевич. Дробот справляется.

— Я знаю.

— Хуже, чем справились бы вы, но справляется, — сказал подполковник. — И у меня освободилась другая позиция.

— Какая?

— Не в отделе, — сказал Клименко. — В управлении, при штабе. Аналитическая группа.

Он развернул экран.

— Три человека, — сказал он. — Задача: сводить нераскрытые по области за десять лет и искать совпадения. Формально — обобщение практики. Фактически — сидеть в базах и думать.

Астахов смотрел на экран.

— Почему я?

— Потому что вы это уже делаете четвёртый год за свой счёт и в свободное время, — сказал Клименко. — Я на это смотрю с двадцать шестого года.

Он выключил монитор.

— Я вам объясню честно, — сказал он. — Я не благодетель. Я хочу, чтобы то, чем вы занимаетесь по ночам, происходило в рабочее время и оставляло документы.

— Я подумаю.

— Думайте до сентября, — сказал подполковник. — И, Михаил Сергеевич.

— Да.

— Там будет доступ, — сказал Клименко. — Ко всем базам области. Официальный, с логированием, но полный.

Он посмотрел на него.

— Я знаю, что вы это услышали первым, — сказал он. — Я на это и рассчитывал.

Радченко получил звание и должность в августе.

Его перевели с участка в отдел — оперуполномоченным, чего он ждал семь лет и о чём перестал говорить вслух года три назад.

Обмывали в столовой, скинулись по полторы.

— Михаил Сергеевич, — сказал он, отловив Астахова у окна. — Я вам сказать хотел.

— Говори.

— Я те два листа сохранил, — сказал Радченко. — Ну, шесть пунктов. Которые вы мне в больнице написали.

— И?

— Я их в файл убрал