"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Он помялся.

— И вот теперь я вас спрошу, а вы не смейтесь.

— Не буду.

— Можно я их размножу? — сказал Радченко. — У нас участковых на район девять человек. Я хочу каждому по копии.

Астахов посмотрел на него.

— Размножай, — сказал он.

— Правда?

— Радченко, это не секретный документ, — сказал Астахов. — Это шесть пунктов, из которых пять есть в любом учебнике.

— А шестой?

— А шестой — про собачников, — сказал Астахов. — И он мой.

Глава 74. Лёд сошёл

Лёд на реке сошёл двадцать девятого апреля.

Астахов узнал об этом от Пал Палыча, который позвонил в пятницу вечером — просто так, узнать, как дела, потому что после мартовских похорон позапрошлого года они иногда созванивались.

— Прошёл лёд-то, — сказал Пал Палыч. — Вчера последний.

— Знаю.

— Вы к нам заходите, — сказал дворник. — Липа ваша большая стала. Я её поливаю.

В субботу Астахов приехал в Заречный парк.

Он приехал сам, за рулём — ногу разработали к февралю, трость он оставил дома ещё в марте и с тех пор ходил, слегка припадая на левую, и врач сказал, что это останется.

Роща была зелёная, майская.

У родника было людно: реконструкцию так и не возобновили, и местные ходили за водой, как ходили тридцать лет.

Липа, посаженная в ноябре двадцать четвёртого, стояла в мелком светлом листе и была ему уже по грудь.

Астахов постоял у неё.

Потом пошёл по тропе и на повороте, у крайней липы, увидел человека.

— Здравствуйте, Михаил Сергеевич.

— Здравствуйте.

Человек в пальто стоял так же, как три года назад: руки в карманах, без шапки, лицо, которое приходилось собирать заново после каждого моргания.

— Я обещал прийти, как сойдёт лёд, — сказал он. — Лёд сошёл.

— Сошёл.

— Я пришёл спросить в последний раз, — сказал человек. — И, как договаривались, я не тороплю: сегодня, завтра, через месяц.

— Не надо через месяц, — сказал Астахов.

Человек в пальто чуть склонил голову.

— Вы решили.

— Решил.

— Тогда я слушаю.

Астахов достал из внутреннего кармана прозрачный пакет для вещдоков.

В нём лежали две медные заготовки со сточенным с одного края краем.

Он вынул одну — холодную, с нацарапанной на гурте буквой «Н».

— Это её, — сказал он. — Она вернула вам медь девятого апреля позапрошлого года у моста, и вы её взяли, а потом вернули мне.

— Вернул.

— Зачем?

— Затем, что разговор с ней был окончен, а вещь осталась, — сказал человек в пальто. — Мы не берём чужого.

Астахов держал монету на ладони.

— Я её оставлю себе, — сказал он.

— Оставляйте.

— Не как медь, — сказал Астахов. — Как её вещь. Она метила всё, что у неё было. Пенал, зонт, велосипедный звонок.

Он убрал холодную обратно в пакет.

Потом достал вторую — тёплую, свою, которую носил во внутреннем кармане три года и четыре месяца.

Он посмотрел на неё.

— А эту я вам верну, — сказал он.

Человек в пальто не пошевелился.

— Вы понимаете, что это значит, — сказал он.

— Понимаю, — сказал Астахов. — Это значит, что разговор окончен и что дальше как обычно.

— Дальше как обычно, — подтвердил человек.

— И что я перестаю быть тем, за кого заплачено, — сказал Астахов. — И становлюсь тем, кого считают.

— Да.

Астахов держал монету.

— Я хочу, чтобы вы услышали, почему я это делаю, — сказал он. — Не потому, что я герой, и не потому, что я вас не боюсь. Я вас боюсь.

— Я знаю.

— Я это делаю, потому что три с половиной года ношу в кармане чужую медь, — сказал Астахов. — И каждый раз, когда я решаю, я решаю с ней в кармане.

Он протянул руку.

— Мне надоело решать откупленным, — сказал он.

Человек в пальто взял монету.

Он взял её обыкновенно, двумя пальцами, и убрал в карман пальто, и ничего не произошло: не потемнело, не похолодало, не изменился воздух.

Просто у Астахова стало легче во внутреннем кармане на одиннадцать с половиной граммов.

— Теперь моя очередь, — сказал человек в пальто.

— Я слушаю.

— Условия, которые я предлагал вам три года назад, были такие: вы не учите новых, не собираете и не идёте нас искать, — сказал он. — Вы нарушили два пункта из трёх.

— Нарушил.

— Вы научили мальчика с собакой в июне двадцать шестого, — сказал человек. — И вы собрали десять человек, из которых девять обыкновенные.

— Собрал.

— И мы за это время не сделали ничего, — сказал он. — Я вам это говорил в декабре и просил подумать почему.

— Я подумал.

— И?

Астахов посмотрел на него.

— Вы двести лет не могли найти отводящего, — сказал он. — Потому что он наш, а в нашей семье не пишут адресов. И вы ждали, пока его найдёт кто-то из наших.

Человек в пальто молчал.

— Вы меня не трогали три года не из уважения, — сказал Астахов. — Вы меня держали как собаку, которая ищет по своему следу.

— Да, — сказал человек в пальто.

Он сказал это без всякого смущения.

— И это, Михаил Сергеевич, было самое разумное, что мы могли сделать за двести лет, — сказал он. — Вы его нашли за четыре года. Мы не нашли за двести.

— Он в СИЗО.

— Он в СИЗО, — сказал человек. — И это, честно вам скажу, решение, до которого мы не додумались.

Он чуть повёл плечом.

— Мы бы его убрали, — сказал он. — И через тридцать лет появился бы следующий, потому что листы с приговором остались бы, а мы не знаем, где они.

— Их больше нет, — сказал Астахов. — Их вырезали в семьдесят пятом и сожгли.

— Я знаю, — сказал человек в пальто. — Я потому и говорю, что не знаем: мы полвека искали то, чего уже не было.

Он посмотрел на него.

— А вы их восстановили и вписали обратно, — сказал он.