"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Одного.

— Мало, — сказал дворник. — Ищите быстрее, товарищ майор. Я вам буду помогать, пока хожу.

Симоненко вернулась в город в октябре.

Ей дали место в бане на Заводской — не банщицей, годы не те, а кассиром, и она этим была страшно недовольна и говорила об этом всем.

Астахов заехал к ней в первый же день.

— Валентина Ивановна.

— Сижу вот, — сказала она из окошка кассы. — Как сова. Сорок семь лет в пару, а теперь билеты рву.

— Вам полезно.

— Мне полезно, — согласилась она. — Только скучно.

Она посмотрела на него.

— Дом достроили?

— Достроили.

— Кухню по моему плану?

— По вашему.

— Ну и правильно, — сказала Симоненко. — Я к вам приеду смотреть, вы не думайте.

Она понизила голос.

— А жилец не вернулся?

— Не вернулся.

— Ну, — сказала банщица. — Значит, он с домом и остался. Они так.

Она помолчала.

— Вы ему хоть угол оставили?

— Оставили, — сказал Астахов. — Брат под печкой сделал.

— Вот и хорошо, — сказала Симоненко. — Может, другой придёт. Они, знаете, дома не любят, когда пусто.

Она пробила ему билет, хотя он не собирался мыться, и денег не взяла.

Гаевой приехал в октябре.

Он приехал впервые за год — сам, без звонка, на своей машине, с собакой на заднем сиденье, — и постоял у калитки, прежде чем войти.

— Роман Валентинович.

— Я на час, — сказал он. — Я, честно говоря, сам не понял, зачем еду.

Они сели на крыльце.

— Как год? — сказал Астахов.

— Двадцать три записи, — сказал Гаевой. — Во второй тетради. За год.

— Больше, чем за первые четыре месяца.

— Втрое, — сказал он. — Только это не потому, что их стало больше. Это потому, что я стал спокойнее смотреть.

Он посмотрел на дом.

— Михаил Сергеевич, я хочу вас попросить, — сказал он.

— Просите.

— Возьмите меня, — сказал Гаевой.

Астахов повернул голову.

— Куда?

— Не знаю, — сказал он. — Читать. Смотреть. Что-нибудь.

Он потёр ладони.

— Я год прожил, как вы велели: работа, собака, мать по воскресеньям, — сказал он. — И это, честно скажу, хорошо. Я сплю. Я не боюсь.

— И?

— И я один, — сказал Гаевой. — И я в феврале поймал себя на том, что разговариваю с собакой не про еду, а про то, что видел в маршрутке.

Он посмотрел на Астахова.

— Я знаю, что вы сейчас скажете, — проговорил он. — Что там написано «доколе один — безвреден». Вы мне это в позапрошлом году объясняли.

— Я вам этого не говорил.

— Вы мне этого не говорили, — согласился Гаевой. — Вы просто меня отодвинули на шаг и объяснили, что это для моей безопасности.

Астахов молчал.

Он думал про строчку, которую сам вписал в книгу в марте, и про то, что новое слово внизу страницы стоит недорого, если ничего за ним не делать.

— Приезжайте в субботу, — сказал он.

Гаевой поднял голову.

— Куда?

— Литейная, гараж семнадцать, — сказал Астахов. — В десять утра. Там будет мой брат, он вам всё покажет и объяснит систему, потому что систему делал он.

— А вы?

— А я приеду к двенадцати, — сказал Астахов. — У меня в десять допрос.

Кожухарь позвонил тридцать первого декабря, в шесть вечера.

— Михаил Сергеевич. Отчитываюсь.

— Слушаю.

— За год по области, — сказал следователь. — Я проверял каждую неделю, с января.

— И?

— Двенадцать смертей, которые по формальным признакам подошли бы, — сказал Кожухарь. — Я по каждой поднял материал.

— И?

— И все двенадцать объясняются, — сказал следователь. — Возраст, диагнозы, документы. Ни одной с прочерком.

Он помолчал.

— Первый год за пятьдесят четыре, — сказал он.

Астахов стоял на кухне нового дома на Тополиной, где Симоненко второй час гремела чем-то в сенях, потому что приехала на Новый год и объявила, что готовить будет сама.

— Богдан Тарасович, — сказал он. — Это ещё ничего не значит.

— Это ничего не значит, — согласился Кожухарь. — Один год — не статистика, я это как следователь понимаю лучше вашего.

Он выдержал паузу.

— Но я вам скажу, что я как человек, — проговорил он. — Мой брат умер в октябре двадцать четвёртого года, и я тогда не задал ни одного вопроса.

— Помню.

— А в этом году я задал двенадцать раз, — сказал Кожухарь. — И двенадцать раз получил ответ.

Он помолчал.

— С наступающим, Михаил Сергеевич, — сказал он.

В последнюю субботу октября, ровно через пять лет после того утра в Заречном парке, они собрались в гараже на Литейной.

Гараж был большой и сухой. Стеллажи стояли вдоль двух стен. Горели четыре лампы.

Их было четверо.

Пашка — он приехал первым, как всегда, и уже включил чайник, который перевёз из сгоревшей кухни и который был единственной уцелевшей вещью, кроме книги.

Гаевой — он приезжал третью субботу подряд и уже знал, где что лежит.

Ефим Кузьмич, слесарь по осмотру пути, — он пришёл пешком с вокзала, потому что от вокзала до Литейной двадцать минут, и принёс, ни к кому не обращаясь, банку с гвоздями.

И Астахов.

Книга лежала на подставке, обгоревшая по углам, и была открыта на сто восемьдесят третьем листе, где кончалась статья про отводящего и стояло внизу новое слово.

— Значит, так, — сказал Пашка, разворачивая тетрадь. — Приход. За октябрь два.

— Читай.

— Первое: женщина из Кузнецов, сорок один год, пишет, что у неё в бане кто-то моется, — сказал Пашка. — Второе: мужчина с Кедрина, шестьдесят, говорит, что сосед не стареет двадцать лет.

Гаевой поднял руку.

— Второе я могу съездить посмотреть, — сказал он. — Мне туда две остановки.

— Один не поедешь, — сказал Астахов.

— Тогда с ним, — сказал Гаевой и кивнул на Пашку.

Ефим Кузьмич сидел на табурете у двери и смотрел на них.

— Товарищ майор, — сказал он.

— Да.

— Вы понимаете, что вы делаете?

Астахов подошёл к книге и положил ладонь на страницу.

Она была прохладная и шершавая, и