"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Почему?

— Потому что теперь это опять написано, — сказал человек. — И через сто лет кто-нибудь снова прочитает.

— Там теперь другое слово внизу.

— Я знаю, — сказал он. — Я его читал.

Астахов повернул голову.

— Как?

— Михаил Сергеевич, — сказал человек в пальто с мягким укором. — Мы двести лет ведём учёт. У нас есть люди в ваших делах, в вашей больнице, в вашем архиве. Вы думаете, ваш гараж на Литейной — крепость?

Он застегнул пальто.

— Не бойтесь, — сказал он. — Мы не берём чужого и не жжём книг. Мы её прочитали и переписали.

— И последнее, — сказал человек в пальто.

— Слушаю.

— Медь я взял, и разговор окончен, — сказал он. — Формально с сегодняшнего дня вы в общем порядке.

— Понимаю.

— Не понимаете, — сказал он. — Общий порядок — это учёт. Вас внесут в список, и вас будут считать, и раз в несколько лет кто-нибудь будет проверять, не начали ли вы собирать видящих.

— А я не начну.

— Вы уже, — сказал человек в пальто. — Один есть. Двадцать девять лет, автосалон, спаниель.

— Он ко мне не приезжает.

— Он вам звонит, — сказал человек.

Он сделал паузу.

— И вот тут я вам скажу вещь, ради которой, если честно, и приходил, — сказал он. — Я в этом не властен, я не решаю, я передаю.

— Говорите.

— Ваше слово внизу страницы, — сказал человек в пальто. — «Судить».

— И что?

— Мы обсуждали его в марте, — сказал он. — Четверо. Три часа.

Астахов стоял очень тихо.

— И?

— И мы не пришли к общему мнению, — сказал человек. — Двое сказали, что это опаснее старого. Один сказал, что это ничего не меняет.

— А четвёртый?

Человек в пальто помолчал.

— Четвёртый — я, — сказал он. — Я сказал, что за двести лет это первое, что кто-то из вас придумал нового.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Мы будем смотреть, Михаил Сергеевич, — сказал он. — Долго. Я вам это говорю не как угрозу, а как есть: мы живём медленно и смотрим по пятьдесят лет.

Он пошёл по тропе.

— И если ваше слово окажется рабочим, — сказал он, не оборачиваясь, — я приду к вам ещё раз. Не с мировой.

— А с чем?

— С предложением, — сказал человек в пальто. — Другим.

Он дошёл до поворота и там, между стволами, его не стало — не исчез, а просто оказалось, что тропа пустая.

Астахов постоял, потом посмотрел под ноги.

По мягкой майской земле, по прошлогоднему листу и по глине после дождя тянулась цепочка следов.

Обыкновенных. С рубчиком от подошвы, сорок второй размер.

Первый раз за четыре года.

К Ильчукам он приехал в мае, через неделю после разговора в роще.

Это был сорок седьмой раз, и он считал, потому что считал Ильчук, а от него это перешло и к нему.

Ксюша была на практике — второй курс, тот же мост в Волоцке, но теперь её уже пускали считать.

Марина накрыла на стол и села с ними, чего теперь не пропускала.

— Как год? — сказал Астахов.

— Ни разу, — сказал Ильчук.

— Совсем?

— Совсем, — сказал он. — Я в феврале поймал себя на том, что не помню, когда последний раз выходил на балкон стоять.

Он покрутил в пальцах вилку.

— Михаил Сергеевич. Я вас хочу попросить.

— Просите.

— Не приезжайте больше по расписанию, — сказал Ильчук.

Астахов поставил кружку.

Марина посмотрела на мужа, но ничего не сказала.

— Объясните, — сказал Астахов.

— Пять лет, — сказал Ильчук. — Сорок семь раз. Вы приезжали смотреть, не стал ли я тем, про кого написано.

— Приезжал.

— Так вот, вы посмотрели, — сказал он. — Пять лет. Дольше, чем я вообще живу на свете.

Он положил вилку.

— И я вам скажу, что я думаю, — сказал Ильчук. — Я думаю, вы всё увидели, что могли увидеть. Дальше вы будете ездить не потому, что решаете, а потому, что привыкли.

— Возможно.

— И тогда, — сказал Ильчук, — это будет не наблюдение, а надзор. А надзор, Михаил Сергеевич, не кончается никогда, и от него портится всё.

Он посмотрел на жену.

— Мы вас ждём, — сказал он. — Марина пирог печёт в тот день, вы знаете. И Ксюшка теперь спрашивает, когда вы придёте.

— Спрашивает, — подтвердила Марина.

— Так вот, — сказал Ильчук. — Приезжайте, когда хотите. Без расписания. Как к людям.

Он развёл руками.

— Я знаю, что вам это тяжелее, — сказал он. — Ходить по делу проще.

Астахов долго молчал.

— Хорошо, — сказал он.

— Правда?

— Правда, — сказал Астахов. — Только я вам скажу условие.

— Какое?

— Если станет плохо — звоните в тот же день, — сказал он. — Не через неделю. В тот же день.

— Договорились, — сказал Ильчук.

Он протянул руку через стол, и они пожали друг другу руки — впервые за пять лет.

Уже в прихожей, надевая куртку, Астахов посмотрел на вешалку.

Четыре крючка.

На первом висела куртка Марины, на втором — Ксюшина ветровка, на третьем — рабочая Ильчука.

На четвёртом, крайнем у двери, висел его собственный шарф, забытый в марте.

— Заберите, — сказал Ильчук. — Он у нас с весны висит.

Астахов посмотрел на шарф.

— Пусть висит, — сказал он.

Глава 75. Те, кто после

Дом на Тополиной начали восстанавливать в мае.

Это оказалось дешевле, чем думали: сруб уцелел на две трети, фундамент был целый, подвал не пострадал совсем.

Работали втроём: Астахов, Пашка и бригада из четырёх человек, которую нашёл Радченко через свояка.

Симоненко приехала в июне и объявила, что кухню будут делать по её плану, потому что «я в ней восемь месяцев жила, а вы там чай пили».

Спорить никто не стал.

В июле Пашка вывел из времянки трубу и сложил печку — настоящую, кирпичную, впервые в этом доме за сорок лет.

— Зачем? — сказал Астахов. — Тут газ.

— Затем, — сказал