Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов

Но если мы не видим врага напрямую, как навестись? И главное — как наводчику смотреть в прицел, не высовывая голову над бруствером, чтобы не поймать шальную пулю?

Я сидел в кабинете, чертя на ватмане схему, которая в учебниках моего времени называлась панорамой Герца.

— Перископ? — спросил Иван Петрович Кулибин, заглядывая через плечо. Он только что пришел с полигона, где мы проверяли работу механизмов наводки, и от него пахло оружейной смазкой и той особой металлической пылью, которая въедается в кожу механиков навечно.

— Хитрее, Иван Петрович, — ответил я, не отрывая карандаша от бумаги. — Перископ позволяет смотреть поверх стены. Это просто. Два зеркала под углом. А нам нужно устройство, которое не только смотрит, но и измеряет углы. И главное — позволяет наводчику сидеть на месте, не крутясь ужом на сковородке, пока пушка поворачивается.

Я дорисовал призму в верхней части схемы.

— Смотрите. Головка прицела вращается на все 360 градусов. Наводчик смотрит в окуляр неподвижно. А картинка… картинка всегда остается вертикальной, куда бы мы ни повернули «голову».

Кулибин поправил очки, вглядываясь в хитросплетение линз и призм.

— Призма… хитрая какая-то… — пробормотал он, рассматривая оптическую схему, которую я мучительно восстанавливал по памяти из курса оптики — Призма Дове. Её открыли только к середине девятнадцатого века. — Значит, тут перевернется изображение… Хм. И угломерная шкала прямо в поле зрения?

— Да. Тысячные дистанции. Или, как мы привыкли, в градусах, но точнее.

Старик хмыкнул, продолжая с большим пониманием рассматривать схему.

— Стекло есть. Строганов прислал отменное оптическое стекло для очков, чистое, как слеза. Шлифовальщики у нас тоже найдутся — ювелиры тульские линзу выведут. Но, Егор Андреевич…

Он постучал костяшкой пальца по чертежу.

— Это же нутро. Механика. Шестерни, червячные передачи, поворотный механизм… Всё это должно быть внутри герметичной трубки. Малейший люфт — и мы промажем на версту. Малейшая пылинка на призме внутри — и наводчик ослепнет.

— Знаю, — кивнул я. — Поэтому собирать будем не в цеху.

* * *

Мы оборудовали «чистую комнату» в бывшей кладовой при чертежной мастерской. Законопатили щели, вымыли полы с уксусом так, что резало глаза, и повесили на входе мокрые простыни, чтобы ловить пыль.

Это была уже не заводская работа. Это было священнодействие.

Савелий Кузьмич и двое лучших лекальщиков, которых отобрал Кулибин, стояли у стола, накрытого белым бархатом. Они были одеты в чистые халаты, на руках — тонкие перчатки, сшитые на заказ. Дышать на детали запрещалось строжайше — работали в марлевых повязках.

— Призма входит туго, — глухо проговорил лекальщик, осторожно, пинцетом, опуская стеклянную деталь в латунное гнездо.

Я стоял рядом, боясь шелохнуться. Это был первый прототип панорамы. Трубка из вороненой стали, внутри которой скрывалась магия оптики.

— Не дави, — прошептал Кулибин. — Притри. Нежно. Как с барышней.

Щелк.

Призма встала на место. Мастер выдохнул через нос.

— Теперь оборачивающую систему.

Сборка шла медленно. Это было мучительно для людей, привыкших махать молотами или крутить огромные гайки. Здесь движения были микронными. Одно неловкое движение, один жирный отпечаток пальца на линзе — и всё разбирать, мыть спиртом и собирать заново.

Когда последняя линза окуляра была установлена и защитное стекло загерметизировано воском, Кулибин первым взял прибор в руки. Осторожно, как новорожденного ребенка.

Он поднес окуляр к глазу. Покрутил верхнюю головку.

— Вижу дверь, — прокомментировал он. — Кручу… Вижу шкаф. Вижу вас, Егор Андреевич. Вижу окно.

Он оторвался от окуляра и посмотрел на меня с нескрываемым восхищением.

— Я стою на месте. Голова не шевелится. А вижу всё вокруг, словно сова. И сетка… сетка четкая, не дрожит.

Я взял панораму. Картинка была кристально чистой. Перекрестие нитей, угломерная шкала по кругу. Вращая маховичок, я мог осмотреть весь горизонт, оставаясь в укрытии.

— Это глаза нашей артиллерии, Иван Петрович, — сказал я, радуясь успеху от проделанной работы. — С этой штукой мы сможем спрятать батарею в самой глубокой яме, выставить только наблюдателя с радиопередатчиком где-то впереди, и класть снаряды точно в цель, ориентируясь по вешкам. Французы даже не поймут, откуда прилетел их «гостинец».

— Глаза есть, — кивнул механик. — Осталось научить их правильно пользоваться этим. А это уже не ко мне. Это пусть Николай уже инструкции составляет.

* * *

Если сборочная была операционной, то класс Николая Федорова напоминал монашескую скрипторию, где переписывают не священные тексты, а приговоры.

Воздух здесь был спертым, пахло дешевым табаком, мелом и чернилами. Николай, бывший учитель, а ныне глава нашего «вычислительного центра», выглядел так, словно не спал неделю. Вокруг него за столами сидели студенты — тощая молодежь, которую мы набрали по всей губернии. Те, кто умел считать лучше, чем копать.

Они считали.

Шуршание перьев по бумаге сливалось в сплошной шорох, похожий на шум дождя. Был слышен стук костяшек на счетах и тихие ругательства, когда очередной ряд не сходился.

Я положил на стол перед Николаем толстую тетрадь с результатами отстрела на полигоне.

— Ну, как успехи, профессор? — спросил я.

Николай поднял на меня красные глаза.

— Успехи? Егор Андреевич, ваша пушка издевается над здравым смыслом.

Он ткнул пальцем в график, расстеленный на столе. Кривая полета снаряда выглядела красиво, но в конце она странно загибалась в сторону.

— Мы посчитали баллистику. Учли сопротивление воздуха по закону квадратов. Учли вес снаряда, начальную скорость. Но на практике… — Он вздохнул. — На дистанции в пять верст снаряды уходят вправо. Стабильно. На сажень, а то и на две. Мы перепроверили прицелы — они выставлены идеально. Ветер? Нет, мы стреляли в штиль.

Студенты за соседними столами притихли, слушая наш разговор. Для них это была неразрешимая загадка природы. Почему идеально сделанный снаряд, выпущенный из идеального ствола, сворачивает вправо, словно пьяный извозчик?

— Деривация, — произнес я слово, которое здесь еще не знали.

— Что? — переспросил Николай.

— Деривация. Вращение.

Я взял со стола деревянный макет снаряда, который использовался как пресс-папье.

— Мы закрутили снаряд, чтобы он не кувыркался. Гироскопический эффект держит его носом вперед. Это вы понимаете.

— Конечно, — кивнул Николай. — Как волчок.

— Но снаряд летит не в вакууме. Он летит в воздухе. И ось его вращения не совпадает с касательной к траектории, особенно когда он начинает падать вниз. Нос снаряда чуть задран вверх. Воздух давит на него снизу.

Я начал крутить снаряд пальцами.

— Из-за вращения возникает сила, которая старается повернуть его нос. Но гироскоп не поворачивается, он прецессирует. Снаряд начинает как бы «обкатывать» воздушную подушку под собой. И поскольку нарезы у нас правые…

— … он уходит вправо? — закончил за меня самый бойкий студент