Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов

— Именно. Чем дальше летит, тем сильнее уходит. Это физика, друзья мои. Мы не можем это отменить, но мы можем это посчитать.

Я взял мел и подошел к черной доске.

— Внесите поправку на деривацию в таблицы. Это просто функция от дальности и угла возвышения. Для десяти верст это будет уже не сажень, а десятки метров.

Николай схватился за голову.

— Десятки метров… Вы с ума сошли. Мы же в белый свет попадем…

— Не попадем, если посчитаем.

Я стер с доски формулу и нарисовал круг. Землю.

— Но это еще не всё, Николай. Деривация — это цветочки. Ягодки начнутся, когда мы будем стрелять на предельную дальность. На пятнадцать верст.

В классе повисла тишина. Пятнадцать верст. Для 1811 года это было расстояние дневного перехода пехоты. Стрелять на такое расстояние казалось безумием.

— На такой дистанции, — продолжил я, чувствуя себя лектором в сумасшедшем доме, — нам придется учитывать тот факт, что пока снаряд летит… Земля под ним поворачивается.

Карандаш выпал из рук Николая и покатился по столу. Стук показался оглушительным.

— Земля… поворачивается? — переспросил он шепотом. — Егор Андреевич, мы знаем, что Земля круглая и вертится. Галилея читали. Но… учитывать это в стрельбе из пушки?

— Время полета на 15 верст — почти пол минуты, — жестко сказал я. — За это время, из-за вращения Земли с запада на восток, цель сместится. Если мы стреляем на север, снаряд уйдет вправо. Если на юг — тоже. А если вдоль экватора — там свои пляски.

Я видел их лица. Молодые математики, привыкшие считать углы треугольников и траектории ядер, сейчас смотрели на меня как на жреца, открывающего страшную тайну мироздания. Я требовал от них соединить артиллерию с астрономией.

— Это… это же ничтожные величины? — робко спросил кто-то.

— На ста метрах — да. На пятнадцати верстах — это метры промаха. Мы строим высокоточное оружие, господа. Мы не имеем права мазать.

Николай Федоров медленно снял пенсне и протер их полой сюртука. Его лицо, обычно мягкое и интеллигентное, сейчас стало жестким, сосредоточенным. Он осознавал масштаб задачи.

— Значит, нам нужны таблицы, — сказал он твердо. — Таблицы, где учтен ветер, давление ртутного столба, температура воздуха, деривация… и вращение планеты.

— Да. И эти таблицы должны быть простыми. Чтобы офицер на батарее не считал интегралы под огнем, а просто посмотрел в столбец: «Дальность такая-то, поправка такая-то». Крутанул маховик панорамы — и выстрелил.

— Это адская работа, — констатировал Николай. — Нам придется пересчитывать всё ночами.

— У вас есть время до прихода Наполеона, — ответил я. — А у него такие таблицы вряд ли найдутся.

Николай кивнул своим студентам.

— Слышали? Доставайте новые листы. Забудьте про плоскую землю. Мы воюем на шаре. И его вращение мы должны просчитать.

Работа закипела с новой силой. Теперь к шороху перьев добавилось ощущение чего-то глобального. Эти мальчишки с чернильными пальцами сейчас побеждали врага не порохом и сталью, а чистой математикой. Они вписывали вращение Земли в прицел нашей пушки.

Я вышел из класса, оставив их наедине с расчетами. В коридоре пахло пылью и старой бумагой. Мозг и глаза артиллерии создавались здесь, в тишине и духоте, пока в цехах Кулибин и мастера ковали её стальные мышцы. Мы готовились встретить Великую Армию не как варвары с дубинами, а как цивилизация, поставившая законы физики под ружье.

Этот день на заводе начался не с гудка и не с привычного грохота паровых молотов. Он начался с тишины. Напряженной, звенящей тишины, какая бывает в церкви перед тем, как священник начнет венчание.

Только венчали мы сегодня не людей. Мы женили металл.

В центре сборочного цеха, освобожденного от всего лишнего, лежали «жених» и «невеста».

«Невеста» — наш многострадальный ствол из тигельной стали. Длинный, тонкий по сравнению с привычными чугунными пушками, хищно сужающийся к дульному срезу. Он больше не был просто поковкой. Гладкий, вороненый в кипящем масле до глубокого черно-синего отлива, он лежал на козлах, ожидая своей участи. Внутри него пряталась идеальная спираль нарезов, а в казенной части ждал своего часа хитрый затвор с «грибом» обтюратора.

«Жених» стоял рядом. Лафет.

И это было то, что заставляло старых тульских мастеров креститься и сплевывать через левое плечо.

Они привыкли к дереву. К массивным дубовым станинам, окованным железом, выкрашенным в травянисто-зеленый цвет. К колесам со спицами толщиной в руку. К бронзовым украшениям.

Наш лафет был целиком из стали.

Это была клепаная коробчатая конструкция — грубая, угловатая, лишенная всякого изящества, если мерить мерками этого века. Никакой резьбы. Никаких вензелей. Только функциональная геометрия металла. Две станины, соединенные поперечинами. Щит из котельного железа, похожий на лоб насупившегося быка. И колеса — тоже стальные, с широкими ободами, чтобы не вязнуть в распутице.

— Ну, с Богом, — тихо сказал я. Голос в пустом пространстве прозвучал неестественно громко. — Федор, поднимай.

Заскрипели цепи тельфера. На этот раз мы использовали цепную таль, подвешенную к балке перекрытия.

Ствол медленно поплыл вверх. Он качнулся в воздухе, словно живое существо, выискивающее жертву. Кирпич света из верхнего окна скользнул по вороненому боку.

— Люльку готовь! — скомандовал Кулибин. Он суетился вокруг лафета, проверяя посадочные места.

Самое сложное было не просто положить ствол на лафет. Это умели делать и триста лет назад. Нам нужно было уложить его в люльку — подвижную часть, которая будет скользить назад при выстреле, сжимая масло в цилиндрах тормоза отката.

Ствол завис над лафетом.

— Опускай помалу! — скомандовал Федор. — Держи край! Не поцарапай зеркало штока!

Тяжелая стальная игла опускалась в «постель».

Я задержал дыхание. Расчеты расчетами, а металл имеет свой характер. Если где-то ошиблись на миллиметр, если направляющие повело при сварке — ничего не выйдет. Ствол заклинит, и в момент выстрела лафет просто разлетится в куски вместе с расчетом.

Клац.

Цапфы ствола вошли в пазы люльки. Глухой, тяжелый звук сомкнувшегося металла.

— Есть, — выдохнул Степан.

— Не спать! — рявкнул я. — Теперь самое главное. Штоки!

Это была ювелирная работа для кузнечных молотов. Нужно было соединить казенную часть ствола со штоками гидравлических цилиндров, спрятанных внутри станин лафета. Те самые «убийцы энергии», которые должны были поглотить чудовищный удар пироксилина.

Федор и Илья, пыхтя, подводили блестящие, полированные стальные стержни к проушинам на стволе.

— Чуть левее… Еще… Палец давай!

Илья загнал смазанный солидолом стальной палец в отверстие. Ударил деревянной киянкой. Раз, другой. Палец вошел туго, с натягом.

— Зашплинтовать!

Я обошел конструкцию. Ствол теперь был единым целым с противооткатным механизмом. Он мог «дышать». Он мог уходить назад и возвращаться, укрощенный гидравликой и пружинами накатника.

— Опускай до конца, —