Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов

Цепи ослабли. Ствол всей своей массой лег на лафет. Стальная конструкция скрипнула, принимая вес, колеса чуть разъехались на земляном полу, но выдержали.

Мы отцепили стропы.

Рабочие отошли, вытирая потные лбы. В цеху снова повисла тишина, но теперь она была другой. Это была тишина присутствия.

Посреди цеха стоял монстр.

Я смотрел на него и понимал, почему мастера крестились.

Это орудие выглядело чужеродно. Оно казалось гостем из другого времени — собственно, так оно и было.

Здесь не было привычного «пузатого» силуэта чугунных пушек и единорогов. Не было бронзовых ручек в виде дельфинов. Не было имперских орлов.

Это был хищник. Низкий профиль. Длинная, неестественно тонкая шея ствола. Приземистый, широкий лафет, впившийся сошниками в землю. Стальной щит, закрывающий наводчика, придавал орудию вид бронированного насекомого или краба.

Оно было уродливым по меркам «галантного века», где война была еще и парадом. Но в его уродстве была страшная, завораживающая красота чистой функции. Ничего лишнего. Только то, что нужно для убийства на дистанции пятнадцать верст.

Кулибин медленно обошел пушку по кругу. Он снял очки, словно они мешали ему видеть суть вещей. Его рука — узловатая, в пигментных пятнах, рука механика XIX века — коснулась холодного щита, скользнула по цилиндру накатника, погладила казенник.

Он гладил металл так, как крестьянин гладит норовистого жеребца — с уважением и опаской.

— Зверь… — пробормотал он, и эхо разнесло его шепот под сводами цеха. — Зверь невиданный.

Он заглянул в дульный срез, черный и глубокий.

— Знаете, Егор Андреевич, — сказал он, не оборачиваясь. — Я видел много пушек. Видел, как Петр Великий отливал мортиры. Видел шуваловские единороги. Они… они были понятны. Громкие, дымные, но понятные. Человеческие, что ли.

Он повернулся ко мне. В его глазах стояло странное выражение. Не страх, нет. Скорее, благоговейный ужас перед тем, что мы только что сотворили.

— А это… — он кивнул на наше детище. — Это не человеческое. Это из Ада сбежало. Посмотрите на него. Оно же голодное. Оно стоит и ждет крови. Не пороха, а именно крови.

Он постучал ногтем по станине. Звук был сухим, коротким. Не звон бронзы, а глухой стук могильной плиты.

— Где украшения, полковник? Где вензель Государыни? Где львиные морды?

— На войне нет места львиным мордам, Иван Петрович, — ответил я, подходя ближе. Я положил руку на механизм горизонтальной наводки. Маховик был холодным и приятным на ощупь. — Лишний металл — лишний вес. Лишняя работа гравера — лишнее время. А время — это жизни наших солдат.

— Функционализм… — прожевал незнакомое слово Кулибин. — Сухое слово. Жестокое.

Он снова посмотрел на пушку.

— Она страшная, Егор Андреевич. По-настоящему страшная. Не размером, нет. Мортиры бывают и побольше. Она страшна своей… чужеродностью. Француз увидит такое и решит, что мы продали душу дьяволу, чтобы отковать это в аду.

— Если француз, увидев это, побежит, не сделав ни выстрела, — я похлопал по казеннику, — значит, сделка с дьяволом того стоила.

Кулибин печально усмехнулся, глядя на «велосипедную» цепь, которую мы приспособили для механизма вертикальной наводки вместо сложного зубчатого сектора.

— Ну, что ж, — вздохнул он, надевая очки обратно. — Венчание состоялось. Жених — молот, невеста — наковальня. Горько, господа.

Он повернулся к рабочим, которые жались у стен, не решаясь подойти к новорожденному монстру.

— Что встали, православные? Креститься потом будете. Тащите ведра с солидолом. Зверя надо кормить. Мазать направляющие, шприцевать пальцы. Завтра на полигон. Завтра он голос подаст. Дай Бог, чтобы не оглохли мы от этого голоса.

Я остался стоять у орудия, пока рабочие суетились вокруг с масленками и ветошью. В полумраке цеха вороненая сталь казалась почти черной. Это был конец эпохи красивых войн. Мы только что собрали первый аргумент эпохи индустриального уничтожения. И он был готов к разговору.

Глава 11

Май навалился на Тулу внезапно, словно кто-то наверху распахнул заслонку печи, но вместо жара оттуда пахнуло жизнью. Ещё вчера по оврагам прятался серый, ноздреватый снег, похожий на старую ветошь, а сегодня земля уже парила, жадно впитывая солнце, и на ветвях лип во дворе лопались клейкие почки.

Я стоял на крыльце, щурясь от яркого утреннего света. На руках у меня сидел Сашка. Он подрос, стал крепким, и пах чем-то неуловимо теплым — детством. Сын сосредоточенно пытался оторвать пуговицу от моего сюртука, пыхтя от усердия.

— Ну что, мужик, — сказал я ему, перехватывая настойчивую маленькую ручонку. — Вот и май. Перезимовали.

Сашка в ответ довольно улыбнулся и снова потянулся к блестящей меди.

Из дома вышла Маша. Ветер шевельнул выбившуюся прядь волос, и она отвела её привычным женственным движением, от которого у меня до сих пор, спустя столько времени, теплело где-то под ребрами.

— Маш, — позвал я.

Она улыбнувшись, подошла к нам.

— Что такое, Егор Андреевич? Опять на завод опаздываешь?

— Опаздываю, — легко согласился я. — Но это подождет. Слушай, а ведь скоро у нашего атамана день рождения. Два года человеку исполняется.

Маша всплеснула руками.

— Ох, а ведь и правда! Я всё в заботах, дни мелькают, как спицы в колесе… Через неделю уже!

— Надо отметить, — твердо сказал я, щекоча Сашку, отчего тот залился счастливым смехом. — И не просто пирог съесть, а как положено. По-людски. Давай гостей позовем? Стол накроем во дворе, самовары поставим. Погода шепчет.

— Кого звать-то будем? — спросила она, и в глазах её мелькнула тень беспокойства. Всё-таки сословные границы в этом времени были крепче крепостных стен.

— Всех, — отрезал я. — Моих родителей позовем. И твоих. Игоря Савельевича.

Я передал сына в надежные руки жены.

— Отправляй сегодня же гонцов. В Уваровку к тестю, и в имение к моим. Пусть собираются. Хочу, чтобы у парня был настоящий праздник. Чтобы запомнил… ну, или хотя бы мы запомнили. Мирную жизнь надо ценить, Маша. Пока она есть.

Она кивнула, прижимая ребенка к груди, и посмотрела на меня серьезно и немного грустно. Она знала, что за «мирной жизнью» на заводе куется то, что может этот мир перевернуть.

— Хорошо, Егор. Я займусь праздником, едь на завод, не беспокойся.

* * *

На завод я приехал в приподнятом настроении, предвкушая семейное торжество. Но, как это обычно бывает, суровая реальность машиностроения ждала меня у ворот с увесистой дубиной.

Наш монстр — стальная гаубица на новомодном станичном лафете — стоял посреди двора. Его выкатили для примерки упряжи и проверки ходовой части. Вокруг суетились мастера, а Кулибин ходил кругами, хмурый, как осенняя туча.

Я спрыгнул с лошади и подошел ближе. Лафет выглядел внушительно. Низкий, хищный, он казался