Леонид. Время решений - Виктор Коллингвуд

class="p1">— Но учтите: если вы охаяли хорошую машину, а свой проект — этот ваш И-17 — провалите… или если он окажется не готов к сроку… — Сталин сделал паузу, весомую, как гранитная могильная плита. — Спрос будет двойной. И за срыв сроков, и за вредительство. Идите.

Мы вышли из кабинета вместе с Валерием Чкаловым. Климент Ефремович остался у Сталина.

Комбриг был мрачнее тучи. Желваки на широких скулах ходили ходуном. Только что на его глазах я раскритиковал его любимую игрушку, «ишачка», на котором он крутил такие петли, что у зрителей останавливалось сердце.

— Валерий Павлович, — я придержал его за локоть. — Не спешите с выводами. Вот увидите наши машины…

Чкалов резко развернулся, сбросив мою руку.

— О чем речь, товарищ Брежнев? — процедил он сквозь зубы. — Вы красиво поете. Только я летаю на реальных самолетах, а не на американских картинках. Поликарповская машина — это птица. Живая, верткая. И вот она — есть, бери и ставь на поток! А вы хотите нас в тяжелые утюги пересадить?

— Я хочу, чтобы вы попробовали, — спокойно объяснил я, выдерживая его взгляд. — Когда будет готова наша опытная машина. И-17.

— Вот когда будет машина — тогда и будет разговор, — отрезал Чкалов. — А пока я вижу только болтовню да бахвальство!

Он с силой нахлобучил фуражку, коротко кивнул Поскребышеву и широким, упругим шагом вышел в коридор, хлопнув дверью так, что в графине на столе дзынькнула пробка.

Поскребышев поднял на меня воспаленные от бессонницы глаза. В его взгляде мелькнуло что-то вроде мимолетного сочувствия — так смотрят на сапера, который вернулся с поля, еще не подозревая, что это была лишь разминка.

— Послезавтра, Леонид Ильич, — негромко произнес он, — назначено расширенное совещание по результатам поездки в Америку. Будут Микоян и Михаил Каганович.

— Каганович? — я напрягся, чувствуя, как в крови снова закипает адреналин.

— Михаил Моисеевич вернулся из инспекции злой. Ходит петухом. Говорят, готовит разгромный доклад о вашей поездке. — Поскребышев чуть понизил голос. — Настроен воинственно. Собирается поставить вопрос о нецелевом расходовании валюты. Мол, турист Брежнев просто катался туда-сюда по всей Америке, а самолетов так и не купил.

Нда. «Балласт» решил обернуться торпедой. Ну, посмотрим, посмотрим…

— Спасибо, Александр Николаевич, — коротко кивнул я. — А сейчас мне нужна связь.

— С кем?

— С Нью-Йорком. Генконсульство. Срочно.

Поскребышев бросил взгляд на настенные часы.

— Леонид Ильич, голубчик, побойтесь бога! В Нью-Йорке сейчас шесть утра. Люди спят.

— Будите, — коротко отрезал я. — Дело государственной важности.

Связь дали только через сорок минут.

В трубке трещало и выло, словно океан пытался перегрызть медный кабель. Сквозь электрический шторм пробился голос Яковлева — сонный, хриплый, но настороженный. — Алло! Москва? Слышу вас!

— Александр Сергеевич! — чтобы что-то расслышать, я с такой силой прижимал трубку к уху, что стало больно. — Докладывай! Что с продувками?

— … дули! — прорвалось сквозь треск. — Слышите меня, Леонид Ильич⁈ Только вчера закончили! Результаты… черт, результаты отличные! Дуглас выбил-таки «наковскую» трубу…

— Цифры! Давай цифры!

— Аэродинамика чистая! Есть что поправить, но это ерунда. Если поставим «Испано», выдающий на взлете восемьсот шестьдесят сил… Расчетная скорость — пятьсот сорок! Пятьсот сорок километров в час, Леонид Ильич!

Пятьсот сорок. Это был козырной туз. И-16 выдавал чуть больше четырехсот тридцати. Разница в сто километров — это пропасть. Конечно, мы рассчитывали на большее, но ведь и климовский мотор будет прогрессировать. При мощности в 1000–1100 лошадей вполне можно рассчитывать и на плановые 600 километров в час!

— Отлично! Теперь слушай внимательно. Времени нет. Свяжись с Северским.

— С белоэмигрантом? Зачем?

— У него в ангаре стоит прототип. Сухопутная версия его амфибии, двухместная машина. Помнишь, он показывал?

— Помню. «SEV-3XAR». Но он же сырой…

— Забираем! — яростно рявкнул я. — Пока без покупки. Оформи как образец для изучения. Мне нужна эта машина в Москве. Живьем и как можно быстрее!

— Но зачем нам двухместный истребител? — Яковлев явно окончательно проснулся и «включил конструктора». — Мы же с вами разговаривали и дружно пришли к выводу что это — бесперспективная схема!

— Для спарринга, Александр Сергеевич. Мы устроим собачью свалку. Металлический «американец» против деревянного «ишачка». Нам нужно наглядно показать, что такое устойчивость и обзор. Северский банкрот, он продаст мать родную за наличные. Грузи самолет на ближайший пароход.

— Понял, — в голосе Яковлева прорезались жесткие нотки. — Сделаем. Северский будет счастлив.

— Конец связи.

И я бережно положил тяжелую эбонитовую трубку на рычаг.

— Все в порядке? Удалось обо всем поговорить? — Поскребышев посмотрел на меня сочувственно.

— Более чем, Александр Николаевич, — усмехнулся я, чувствуя, напряжение окончательно отступает, сменяясь холодной злостью. — Передайте Михаилу Моисеевичу привет. Мы готовы к совещанию.

* * *

Следующее утро началось с резкого, требовательного звонка. Не успел я сделать первый глоток чая, как телефон на тумбочке зашелся особым, никогда не сулящим добрых вестей казенным дребезгом.

— Слушаю.

— Товарищ Брежнев? — голос в трубке был сухим, механическим, будто вещал не человек, а телеграфный аппарат. — Это Берзин. Есть разговор.

От этих слов я невольно подобрался. Ян Карлович Берзин, — не тот человек, что звонит по пустякам. Если «Старик» выходит на связь лично, значит, время начало обратный отсчет. Новости из Ленинграда? Уже?

— Доброе утро, Ян Карлович. Где?

— На Знаменке. Через час. Пропуск в бюро пропусков.

— Буду!

* * *

Здание Наркомата обороны встретило меня гулкой тишиной коридоров. Часовой на входе долго сверял мое лицо с фотографией, после чего скупо кивнул в сторону лестницы.

Кабинет Берзина был под стать владельцу: аскетичный, чисто рабочий, лишенный малейших признаков уюта. Лишь карта мира, сейф и заваленный папками стол. Сам «Старик» выглядел пугающе измотанным: под глазами залегли иссиня-черные тени, а серое лицо с глубокими бороздами морщин казалось изваянным из гранита. Он работал на износ, лихорадочно плетя паутину агентурной сети в Европе перед большой войной, которая ощущалась буквально кожей.

Мы пожали руки. Не говоря ни слова, Берзин прошел в угол к умывальнику и до упора вывернул кран. Тяжелая струя воды с гулом ударила в фаянс. Шум воды оставался лучшим щитом от чутких ушей за дверью или «жучков» Ягоды, если у того хватило дерзости сунуться в армейскую святая святых.

— Садитесь, Леонид Ильич,