Криминалист 6 - Алим Онербекович Тыналин

Я нажал кнопку рации дважды, раздались два коротких щелчка. Через пятнадцать секунд в задней части типографии загрохотало, Торренс и Макгрэт открыли заднюю дверь ключом, изъятым у Кауфмана.

Шаги, голоса: «Чисто. Проходите.» Типография начала наполняться людьми. Паттерсон вошел с улицы, Шульц за ним следом.

Фотограф из балтиморского отделения, длинноногий молодой парень с «Никон Ф2» на шее и вспышкой «Вивитар», начал снимать прилавок, конверт, витрину, вход, прежде чем кто-либо что-либо тронул. Щелчок затвора, перемотка пленки, снова щелчок, ритмичный, деловитый звук, заполнивший тишину типографии.

Дэйв увел Кауфмана к служебной машине на заднем дворе. Я остался.

Ключ от подвала висел на кольце с остальными ключами Кауфмана, маленький, плоский, латунный, с номером «7» на головке. Я спустился по лестнице, узкой, крутой, деревянные ступени скрипели под ногами, и открыл железную дверь.

Подвал оказался именно таким, как описывал Вейс. Три комнаты, низкий потолок, бетонный пол.

В первой печатный пресс «Гейдельберг Виндмилл», черная чугунная станина, маховик, педаль, стопка чистой бумаги на подающем лотке. Рядом чертежный стол с закрепленным пантографом, латунные рычаги, стальные шарниры, стилус с левой стороны, перо-держатель с правой. На полке над столом картонные шаблоны с вырезанными контурами подписей, пронумерованные от одного до четырнадцати.

Вторая комната. Металлический шкаф, серый, с навесным замком. Замок открылся третьим ключом с кольца.

Внутри четыре полки. На верхней стопка паспортных бланков, зеленые обложки, чистые, без данных, без фотографий. Я насчитал двадцать три штуки.

Настоящие, бумага, водяные знаки, тиснение. Откуда они попали сюда, это вопрос, на который Кауфман, возможно, ответит, а возможно, нет. Вторая полка содержала свидетельства о рождении, рассортированные по штатам в картонных разделителях с надписями: «Огайо», «Пенсильвания», «Мэриленд», «Западная Виргиния». Десятки свидетельств.

Третья полка это готовые комплекты в запечатанных конвертах, помеченные номерами от двести двенадцати до двести тридцати одного. Двадцать комплектов. Двадцать новых людей, ожидающих заказчиков.

Третья комната как химическая лаборатория. Два стола, весы с латунными чашками, стеклянные банки с реактивами, промаркированные мелким аккуратным почерком.

Хромат свинца, желтый порошок в банке с притертой крышкой. Берлинская лазурь темно-синяя, почти черная. Льняное масло в бутылке. Скипидар.

Набор резиновых штампов в деревянном ящике, разложенные по размеру, круглые, прямоугольные, овальные. Чернильные подушечки, три штуки, разного цвета. И ультрафиолетовая лампа на штативе у дальней стены, Кауфман проверял качество собственных печатей так же, как Чен проверял их в лаборатории ФБР.

Конвейер. Полный, рабочий, отлаженный. От свидетельства о рождении мертвого младенца до готового паспорта, все в одном подвале, все в руках одного человека.

Фотограф спустился следом и начал снимать. Вспышка «Вивитар» мерцала в низком помещении, отражаясь от стеклянных банок и металлических стенок шкафа.

Я стоял у входа и смотрел, как свет выхватывает из полутьмы деталь за деталью, пантограф с тонким пером, шаблон номер семь с контуром чьей-то подписи, стопку зеленых паспортных книжек, аккуратную надпись «Хромат свинца» на банке с желтым порошком. Каждая вспышка доказательство. Каждый снимок гвоздь в крышку дела.

На чертежном столе, под листом промокательной бумаги, лежал раскрытый паспортный бланк. Страница данных заполнена наполовину.

Имя Рональд Элберт Дункан. Дата рождения вписана. Место рождения вписано. Фотография пустой прямоугольник, еще не вклеена. Подпись клерка не проставлена, шаблон лежит рядом, закрепленный на пантографе, готовом к работе.

Незаконченный паспорт для человека, который так и не стал Рональдом Дунканом. Я вынул блокнот и перечитал обведенное имя. Потом надел перчатку, аккуратно снял бланк со стола и поместил в пакет для улик.

Наверху, в типографии, уже работали двое агентов с картонными коробками и маркерами, описывая содержимое полок и ящиков. На улице, у входа, стоял Паттерсон и вежливо объяснял пожилой женщине в синем пальто, вероятно, клиентке, пришедшей забрать заказ, что типография сегодня закрыта. Женщина кивала и смотрела через его плечо на открытую дверь, за которой мелькали люди в костюмах.

Я вышел на тротуар. Дождь прекратился. Балтиморское небо висело низко, серое и плотное, но на востоке, над крышами портовых складов, пробивалась полоска бледного света.

Десять утра. Дело заняло четырнадцать дней от папки на столе Томпсона до подвала на Норт-Чарльз-стрит. Четырнадцать дней, восемнадцать телефонных звонков в загсы, три поездки в Балтимор, две допросных комнаты, один привокзальный столик и одна щель в двери шириной в дюйм.

Чен приедет к полудню. Он заберет чернила, штампы, образцы бумаги, пантограф целиком, для лабораторного анализа, сравнения с паспортом Уилки, официального заключения. Прокурор получит железное дело, показания двух свидетелей, вещественные доказательства, экспертиза. Кауфман получит адвоката, суд и срок.

А я получу длинный список нераскрытых вопросов, откуда бланки, кто стоит за двадцатью готовыми комплектами, и кем собирался стать человек по имени Рональд Дункан, чей паспорт так и не успели закончить.

В здание я вернулся через минут десять и ждал пока эксперты закончат первичный осмотр, чтобы тоже чем-нибудь поживиться.

Дэйв уже давно увез Кауфмана на служебной машине, и теперь типография на Норт-Чарльз-стрит превратилась в место преступления, со всеми протоколами, процедурами и ритуалами, сопровождающими любой федеральный обыск.

Фотограф из балтиморского отделения, тот самый длинноногий парень с «Никон Ф2» и вспышкой «Вивитар», спустился по узкой лестнице следом за мной. Ступени скрипели и прогибались под весом двух мужчин. Железная дверь в подвал стояла распахнутой, латунный ключ с семеркой на головке торчал из замочной скважины.

Парень осмотрел помещение, прикинул расстояние до стен, потолок, источники света. Потом молча навернул на камеру вспышку, выставил диафрагму и начал работать.

Первый кадр, общий план первой комнаты, печатный пресс «Гейдельберг Виндмилл» в центре, черная чугунная станина, маховик, педаль, стопка чистой бумаги на подающем лотке. Второй это чертежный стол с пантографом, латунные рычаги, стальные шарниры, закрепленный шаблон с контуром подписи.

Щелчок затвора, характерный треск перемотки пленки через протяжной механизм, снова щелчок. Между кадрами фотограф делал шаг влево или вправо, менял угол, наклонялся, вставал на цыпочки. Работал методично, без лишних слов, от входа вглубь помещения, по часовой стрелке, как учили на курсах криминалистической фотографии в Квантико.

Вспышка «Вивитар» мерцала в тесном пространстве, отражаясь от стеклянных банок на полках, от металлических стенок серого шкафа, от латунных рычагов пантографа. Каждая вспышка выхватывала из полутьмы подвала новую деталь.

Пронумерованные картонные шаблоны на полке над чертежным столом, от одного до четырнадцати, стопку зеленых паспортных обложек за решеткой шкафа, аккуратную надпись «Хромат свинца» на банке с желтым порошком, химические весы с латунными чашками на лабораторном столе в третьей