Криминалист 6 - Алим Онербекович Тыналин

— Семья?

— Мать жива. Отец умер в шестьдесят восьмом. Инфаркт. Сестра замужем, живет в Пенсильвании.

— Не женаты?

— Нет.

— Как давно знаете Льва?

— Три года. С шестьдесят девятого. Устроился к нему наборщиком. Он хорошо платил. Лучше, чем в других типографиях. И не задавал вопросов.

Я кивнул, записал в блокнот, не факты, которые и так услышит Дэйв через микрофон, а пометки для себя: «Открыт к разговору. Не враждебен. Мотивация — деньги + лояльность к работодателю. Не идеолог.»

Потом выложил на стол три конверта из саквояжа. Рядом фотокопию квитанции из загса Кливленда с подписью «Р. Штейн». Подпись совпадала с почерком на бланках заявок.

Молчание. Вейс посмотрел на квитанцию. Лицо не изменилось, он знал, что попался, еще на вокзале.

— Отрицать бессмысленно, — сказал он ровно. — Я ездил. Забирал документы. Привозил Льву.

— Сколько раз?

Пауза.

— Раз двадцать. Может двадцать пять. За два года.

— Сколько вам платили за поездку?

— Пятьдесят долларов. Плюс дорога и еда.

Я записал. Кивнул. Не стал комментировать, ни осуждения, ни удивления. Просто принял к сведению. Вейс заговорил увереннее, молчание допрашивающего давало ему ощущение контроля, иллюзорное, но нужное.

— Я только привозил бумаги, — повторил он. — Что с ними делали дальше, не мое дело.

— Понимаю, — сказал я спокойно. — Вы курьер. Двадцать пять поездок по пятьдесят долларов это тысяча двести пятьдесят. За два года. Нормальная прибавка к зарплате.

Пауза.

— Аарон, а вы знаете, сколько стоит готовый паспорт?

Он не ответил.

— Тысяча долларов это розничная цена. Некоторые платили больше. Уилки заплатил тысячу. Но есть клиенты, которые платили по пять, по десять, по пятнадцать тысяч. За полный комплект: паспорт, водительские права, номер социального страхования, легенда. Вы получали пятьдесят за поездку. Лев получал пятнадцать тысяч за комплект.

Вейс молчал. Я видел, как работает алчность, медленно, но неумолимо. Пятьдесят против пятнадцати тысяч.

Два года работы, сотни поездок, грязные автобусные кресла, ночи в дешевых мотелях, и на выходе тысяча двести пятьдесят долларов в кармане. А старик на Чарльз-стрит за то же время заработал десятки тысяч, если не сотни. И продолжает зарабатывать.

Я дал обиде повисеть в воздухе. Потом сказал, очень спокойно, без нажима, как замечание о погоде:

— Аарон, подумайте вот о чем. Вы знаете адрес Льва. Знаете про его оборудование. Знаете, кто приходит и уходит. Вы единственный человек, кроме самого Льва, кто видел всю кухню изнутри. И сейчас вы сидите в комнате с агентами ФБР.

Пауза. Вейс поднял на меня глаза.

— Как вы думаете, — продолжил я тем же ровным тоном, — что сделает Лев, когда узнает об этом? Не завтра. Может, через неделю. Может, через месяц. Но он узнает, такие люди всегда обо всем узнают. И подумает, ведь Аарон знает мой адрес, мое оборудование, моих клиентов. Аарон находился в ФБР. Что он им сказал? Чем поделился? Лев не станет ждать и выяснять. Это не тот человек, который дает сотрудникам презумпцию невиновности.

Тишина. Под потолком жужжала лампа дневного света. Где-то в коридоре хлопнула дверь.

Вейс смотрел на стакан с водой. Пальцы на столе разжались и сжались снова. Я ждал. Не торопил, ничего не добавлял, не уточнял. Просто сидел и ждал, пока страх сменит адрес.

Он боялся ФБР, когда вошел в эту комнату. Теперь он боялся Кауфмана. А от Кауфмана не будет адвоката, примирительной процедуры, не будет Пятой поправки. От Кауфмана есть только одна защита, стать неуязвимым для преследования. Стать свидетелем обвинения.

— Что вы можете мне предложить? — сказал Вейс наконец.

— Зависит от того, что вы можете предложить нам, — ответил я.

Еще одна пауза. Потом Вейс выпрямился на стуле, как человек, принявший решение, и заговорил.

Подвал типографии на Норт-Чарльз-стрит. Отдельный вход с заднего двора, через железную дверь, ключ только у Кауфмана.

Внутри три комнаты. Первая основное производство: печатный пресс «Гейдельберг Виндмилл» сороковых годов, ручной, для мелких работ. Рядом чертежный стол с закрепленным пантографом, латунные рычаги, стальные шарниры, стилус с одной стороны, перо с другой. На полке шаблоны подписей, вырезанные из жесткого картона, пронумерованные. Вейс насчитал не менее двенадцати.

Вторая комната для хранения. Металлический шкаф с замком, внутри стопки заготовок. Бланки паспортов настоящие, не поддельные. Вейс не знал, откуда Кауфман их доставал, но видел их, зеленые обложки, водяные знаки, правильная бумага.

Рядом коробки со свидетельствами о рождении, рассортированные по штатам. И отдельная полка для готовых комплектов, паспорт, свидетельство, карточка социального страхования, все в конвертах, подписанных номерами.

Третья комната это химическая лаборатория. Два стола, весы, склянки с реактивами. Хромат свинца, берлинская лазурь, льняное масло, скипидар.

Набор штампов, круглых, прямоугольных, с резиновыми матрицами. Чернильные подушечки, промокательная бумага, ультрафиолетовая лампа, Кауфман проверял качество собственной работы.

— Откуда бланки? — спросил я.

— Не знаю. Лев никогда не говорил. Но я видел однажды, как человек принес коробку, плоскую, примерно двадцать на двенадцать дюймов. Ушел быстро. Лев спрятал коробку в шкаф. Я не спрашивал что у него там.

— Опишите человека.

— Высокий. Худой. В черном пальто. Больше не помню. Видел мельком, через приоткрытую дверь.

Я записывал без остановки. Блокнот заполнялся мелким почерком: адреса, размеры комнат, описания оборудования. Дэйв за стеклом наверняка делал то же самое.

Потом я спросил о клиентах. Вейс знал немного, Кауфман не посвящал его в финансовые детали. Но кое-что просачивалось.

Три последних крупных заказа, один для человека с восточноевропейским акцентом, приехавшего лично, заплатившего наличными. Второй через посредника, адвоката из Вашингтона, имени Вейс не знал, но слышал, как Кауфман называл его «мистер Д.». Третий был недавно, за неделю до ареста Уилки.

— Этот третий, — сказал Вейс и замолчал. Потом продолжил: — Лев работал над ним в прошлую пятницу, когда я заходил за деньгами. Бланк лежал на чертежном столе, рядом с пантографом. Я видел имя на странице данных. Не специально, просто лежало открыто.

— Какое имя?

— Рональд Элберт Дункан.

Я записал. Имя ни о чем мне не говорило, пока. Но я запомнил его и подчеркнул двумя линиями.

В этом деле каждое имя на незаконченном бланке это человек, готовящийся исчезнуть. А люди, готовящиеся исчезнуть, обычно от чего-то бегут.

Допрос длился сорок пять минут. К концу Вейс сидел ссутулившись, руки обхватывали пустой стакан, голос охрип. Он рассказал все, что знал, и скорее всего,