Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

* * *

Данат снова начал кашлять.

Оте пришлось целый день разыгрывать из себя хая Мати. Он проверил, как идет подготовка к большой аудиенции, которую он собирался, хоть и с опозданием, но провести. Ответил на разгневанное письмо от хая Тан-Садара. Тот требовал объяснений, почему хай Мати отказался взять в жены его младшую дочь, и, чтобы дать отпор, пришлось собрать всю самоуверенность, на которую Ота был способен. Господин камня, отвечавший за ведение учетных книг, обнаружил, что кто-то подделал две формы для чеканки денег, и доложил о ходе расследования. Вдова Адайита Камау настаивала на аудиенции. Она по-прежнему считала, что ее мужа убили, и добивалась восстановления справедливости. Жрецы просили денег на храм и шествие зверей. Молодой сочинитель, сын Ойяда Хау из Дома Хау, сочинил пьесу в честь хая Мати и просил разрешения представить ее. Разрешения и денег. Мастера оловянных дел подали прошение о справедливом распределении угля, утверждая, что железных дел мастера берут больше положенной доли. Мастера по железу объяснили, что работают с железом, а не с каким-то там оловом, – презрительно усмехаясь, будто Ота мог разделить их чувства. Посетители все тянулись и тянулись, один сменял другого, пока Оте не захотелось ухватить за шиворот первого попавшегося слугу, посадить его в черное кресло и бросить город на произвол судьбы. И все-таки пугала его совсем не тяжесть городских забот и не мысль о нависшей над Гальтом угрозе. Ота боялся думать о кашле Даната.

Детская утопала в медовом свете свечей. Киян сидела на краю постели, стоявшей на возвышении, и нежно успокаивала сына. Кровать окружали причудливые железные статуи сказочных зверей, которые целый день простояли в жерлах очагов. Проходя мимо, Ота почувствовал их жар. Помощник лекаря, серьезный молодой мужчина, изобразил позу почтения и тихо вышел, оставив родителей наедине с сыном.

Ота подошел к постели. Данат открыл сонные глаза и подвинулся к нему поближе. Губы отца тронула улыбка.

– Я опять заболел, папа-кя.

Голос был хриплый, тихий – знакомый признак тяжелого дня.

– Не разговаривай, малыш, – сказала Киян, погладив Даната по лбу. – А то снова начнется.

– Да, мне передали, – ответил сыну Ота и сел с другой стороны кровати, напротив жены. – Но ведь ты уже болел раньше и поправился. И сейчас поправишься. Мальчикам полезно немного болеть, пока они маленькие. В детстве они переносят самые тяжелые недуги, а потом становятся сильными взрослыми мужчинами.

– Расскажи мне сказку, – попросил Данат.

Ота набрал в грудь воздуха и замялся: на ум ничего не приходило. Он постарался вспомнить себя – в этой комнате или в другой, похожей. Ведь он спал в такой же, когда был ровесником Даната. Кто-то ухаживал за ним, когда он болел, рассказывал истории, чтобы отвлечь его. Но потом родители отослали его с глаз долой в школу поэтов, и все это потонуло в размытых пятнах на границе воспоминаний и снов.

– Папа-кя устал, маленький, – сказала Киян. – Давай мама тебе расскажет про…

– Нет! – заплакал Данат; все лицо у него сморщилось, губы он надул, а брови насупил. – Хочу, чтобы папа-кя…

– Хорошо, хорошо, – согласился Ота. – Я не так сильно устал, чтобы не рассказать сказку своему мальчику.

Киян улыбнулась виновато, будто хотела сказать, что честно попыталась его спасти.

– Давным-давно, когда еще не основали Империю, а земля была совсем юной, – начал Ота, – жил да был… жил да был козлик.

Козлик, чье имя, по странному совпадению, тоже оказалось Данат, отправился повидать свет. На пути он встречал множество волшебных зверей, с которыми затевал долгие, пространные и совершенно бесцельные беседы. Болтливый козлик все говорил и говорил, пока Ота не заметил, что глаза сына закрылись, а дыхание стало глубоким и ровным. Киян встала и тихонько задула все свечи, кроме ночной. По комнате поплыл запах обгоревших фитилей. Ота выпустил руку сына и осторожно задернул сетчатый полог. В полумраке веки Даната казались темнее, как будто их накрасили сурьмой. Кожа у него была нежная, смуглая. Киян тронула Оту за плечо и кивнула на дверь. Они взяли друг друга за руки и вышли в коридор.

Помощник лекаря сидел на низкой табуретке с чашкой риса и рыбы.

– Я буду здесь всю ночь, высочайший, – сказал он. – Мой учитель считает, что мальчик спокойно проспит до самого утра, но я все равно останусь.

Ота изобразил позу благодарности. Хаю не подобало благодарить слугу, даже такого образованного, как этот. Ученик лекаря низко поклонился в ответ. Их собственные покои находились рядом. Оставалось только пройти в другой конец коридора, подняться по лестнице, отделанной мрамором и серебром, и миновать строй слуг. На ужин подали перепелов, запеченных в свином жире и меду, белый хлеб и масло со специями, форель, яблоки в сахарной глазури. Этого было слишком много даже для двоих.

– Дело не в груди, – сказала Киян, снимая нежное рыбье мясо с тонких, прозрачных косточек. – Цвет лица у него здоровый, губы не синеют. Лекарь не слышал в его дыхании хрипа. Легкие сильные, он не хуже меня надувает свиной пузырь.

– А что толку? – разозлился Ота. – Он все равно едва по комнате пробежит – кашляет до головной боли.

– Это еще не самое страшное. Ведь лекари даже не знают, что с ним. Поят снотворными настоями в надежде, что молодое тело само справится с недугом.

– Слишком долго поят. Он почти год болеет.

– Знаю, – сказала Киян таким усталым голосом, что раздражение Оты мигом угасло. – Я хорошо все это знаю.

– Прости, Киян-кя. Мне…

Он покачал головой.

– Тяжело. Потому что ничем не можешь помочь, – ласково закончила она.

Ота кивнул. Киян вздохнула, разделяя с ним боль, потом вдруг спросила:

– А почему козлик?

– Первое, что в голову пришло.

После ужина слуги омыли им руки в серебряных чашах, затем Ота вытерпел очередное переодевание. Киян поцеловала его и ушла в свои покои. Объяснив многочисленной свите, что хочет побыть один, Ота покинул дворец и направился на запад, к библиотеке. Солнце давно опустилось за вершины западных гор, но небо еще светилось ярко-серым. Розовое золото красило исподы облаков. Близилось лето с его долгими солнечными днями и мимолетными ночами. И все-таки оно еще не наступило, так что смеркалось рано и в домах уже зажгли светильники. На востоке вставала темнота, по небу рассыпались звезды. В библиотеке было темно, но в окнах Маати подрагивало пламя свечей. Ота свернул к его крыльцу.

До него долетели веселые голоса. Мужской и женский. Он так хорошо их