Красный генерал Империи 2 - Павел Смолин

По бетону на верхнее перекрытие казематов второго и третьего бастионов форта вышла недостача цемента. Подрядчик доложил, мы доложили выше. Из крепостной канцелярии пришёл устный ответ: продолжать. То есть продолжать с тем цементом, который есть, добавляя песку. Это значит, что бетон на перекрытии тех двух казематов получил, по моему расчёту, прочность процентов на тридцать ниже проектной.

— И что значит «процентов на тридцать ниже»?

— Это значит, Николай Иванович, что в обыкновенных условиях, при моросящем дожде и снеге, эти перекрытия простоят сто лет. А под прямым попаданием тяжёлого снаряда они пробиваются с одного раза. Тогда как соседние, построенные по проекту, выдерживают два-три попадания.

— И об этом знают?

— Об этом знаю я, мой помощник капитан Лопатухин, подрядчик, который недопоставил, и его поставщик в Дальнем. Стессель — не знает. Кондратенко, я думаю, не знает тоже. Из крепостной канцелярии тот, кто давал устное распоряжение, конечно, знает, но он мне на эту тему писем не присылает, и я в их шкафу не рылся.

— Иван Семёнович. Я Вас хочу попросить об одной вещи.

— Слушаю.

— Когда я приеду в Артур и буду говорить с Кондратенко, я хочу, чтобы Вы при этом разговоре присутствовали. Не как мой свидетель, а как инженер, по моей просьбе вызванный, чтобы доложить о строительной части. Я не назову имени Вашего корреспондента у меня. Я ему скажу, что в Хабаровске у меня сложились сомнения, и я хочу их проверить инженером на месте. Вы при этом разговоре сможете сказать то, что только что сказали мне.

Шварц молчал.

— Иван Семёнович. Я понимаю, что Вы рискуете службой. Но Вы рискуете службой и без меня, потому что эти два каземата стоят, как они стоят, и при первом серьёзном обстреле кто-то умрёт. Если этот кто-то будет, например, Кондратенко, у Вас потом в голове это будет лежать камнем. Я Вам предлагаю снять этот камень заранее.

Шварц поднял глаза.

— Ваше высокопревосходительство. Я приду. По первому Вашему слову.

— Спасибо, Иван Семёнович.

Мы пожали руки. Я его проводил до двери.

Когда он ушёл, я сел в кресло у печки и долго смотрел в огонь. Северцов в смежной комнатке тихо переставлял саквояжи, готовя нас к завтрашнему отъезду. Я думал, что сегодня вечером у меня без всякого предчувствия, по простому случайному соседству за ужином в мукденской столовой, решился вопрос форта номер два.

Это, голубчик, бывает так. Ты три месяца думаешь над задачей, выписываешь варианты, перебираешь подходы, и заранее знаешь, что любой из них рискованный. А потом ты приходишь в обыкновенную столовую обедать, и тебе через зал кланяется человек, которому через час ты задаёшь один вопрос, и он на этот вопрос отвечает, и задача решается. Без всякого пророчества. Без всякого «я из будущего». Через обыкновенного русского инженера, который три года носил в себе знание о двух плохих казематах и не знал, кому об этом сказать.

Я записал в тетради короткой строкой: «Мукден. Шварц. Форт номер два по двум казематам — недостаточная прочность. С Шварцем согласовано: при разговоре с Кондратенко».

Закрыл тетрадь. Лёг.

И впервые за дорогу заснул легко.

Двенадцатого утром мы выехали из Мукдена.

От Мукдена до Артура шли сутки с лишним. Дорога становилась всё круче спускаться к Ляодуну, лес становился реже, появлялись скалистые сопки, синие в утреннем свете. Снег с полей сошёл; на южных склонах уже виднелась пожухлая прошлогодняя трава. Воздух за окном пах не так, как в Маньчжурии, — солонее, морем, хотя море было ещё далеко.

К полудню тринадцатого мы подходили к Дальнему. Дальний я видел из окна вагона, не заезжая: молодой город на берегу залива, с длинными прямыми улицами, с европейскими каменными домами, с двумя или тремя торчащими новыми трубами, с большой бухтой, в которой стояли два парохода. Это был витте-городок, его любимое детище, гражданский порт, построенный за пять лет в чистом поле. У меня к Дальнему было сложное чувство. Он был построен хорошо, добротно, с размахом. И он был построен напрасно, потому что от него до Артура было сорок вёрст, и японцы, как я знал, в мае возьмут Дальний без боя, и Артур окажется отрезан от него же. Витте об этом не знал. И этого я Витте сказать никогда не мог.

После Дальнего поезд пошёл на юг, по узкой ветке, проложенной по краю залива. Слева, за окном, открылось море. Серое, тяжёлое, с медленными волнами, бьющимися о низкий каменистый берег. На горизонте виднелось несколько чёрных точек — наши миноносцы, дежурившие у входа в Талиенванский залив.

Я стоял у окна и смотрел.

Это было моё первое в этой жизни море. В прошлой жизни я море знал — Чёрное, Балтийское, ходил по Каспию на учениях в семьдесят четвёртом. Здесь у Гродекова — я подумал — за всю его жизнь моря, кажется, было только Балтика, и то проездом из Петербурга. Дальневосточное море этому телу было новое. И мне через это тело — новое.

Я смотрел на серую воду, на низкие облака над ней, и думал, что вот, голубчик, ты приехал. Это та вода, по которой через двенадцать дней пойдёт «Петропавловск». Это тот воздух, который наполнит лёгкие моряков в их последний раз. Это то небо, под которым через год с лишним пойдёт ко дну вся Тихоокеанская эскадра, целиком, до последнего судна.

И я к этому морю еду со своим планом. Со своим маленьким, частным, никому не заявленным планом — сохранить из всей этой будущей катастрофы одного человека. Не флот. Не Артур. Одного человека. Кондратенко.

«Это и есть твоё ремесло, голубчик, — подумал я. — Ты сорок лет в одной форме, сорок лет в другой. Ты на больших масштабах учился действовать в советской армии: дивизия, корпус, округ. А в этом масштабе — спасти одного человека ради будущего — ты раньше не работал. Тут другой счёт. Тут не „выполнено-не выполнено“. Тут или этот человек живёт, и тогда у тебя в шестом году есть рука на флоте, или он не живёт, и ты идёшь дальше с дырой».

Я постоял у окна ещё минуту. Потом сел.

Северцов посмотрел на меня. Не спросил. У него за последние дни появилась привычка не спрашивать. Я ему был за это благодарен.

К вечеру тринадцатого мы подошли к Артуру.

Артур издали выглядел иначе, чем я по фотографиям представлял. Я представлял большую крепость, ясно видимую от железной дороги. На