Наладчик 3 - Василий Высоцкий

Баринов повернулся ко мне всем корпусом.

— У тебя сейчас есть только один выход, студент. Легализоваться настолько, чтобы стать неприкасаемым для уличных оперов, и одновременно уйти в глубокую тень для серьезных разработок.

— Я уже заместитель заведующего отделом в райкоме, — я пожал плечами. — У меня официальный Центр.

— Этого мало. Рюмина райкомовской корочкой не остановишь. Нам нужен новый удар. Упреждающий.

Баринов вытащил из-за пазухи сложенный вдвое лист бумаги и вложил его в мою газету.

— Окружение генсека готовит ответный ход. Они хотят дискредитировать Шелепина через международный скандал. Речь идет о тайных поставках алмазов за рубеж в обход государства. Деньги оседают на швейцарских счетах партийной элиты, лояльной Брежневу. Если мы возьмем эту схему, мы отрежем им финансовые артерии за границей. И тогда они сожрут друг друга сами.

Я развернул лист прямо в газете. Там были схемы, адреса, номера накладных.

— Алмазы? Олег Иванович, вы шутите? Это же уровень Госбезопасности. Там охрана будет стрелять на поражение даже в тень.

— Именно поэтому я обращаюсь к тебе. Вы доказали, что можете быть невидимыми. Операция «Огранка». Подготовка — два месяца. Информацию я буду передавать частями. А пока — сиди тихо. Развивай свой Центр. Играй музыку. Будь на виду у всех, чтобы никто не заподозрил, что ты готовишься вскрыть главное хранилище коррупционеров.

Он поднялся со скамейки.

— И Гена… Береги своих людей. В этот раз, если вы ошибетесь, я вас прикрыть не смогу.

Баринов ушел, слившись с толпой пенсионеров на аллее. Я остался один, глядя на схему в газете.

Алмазы. Контрабанда. Высшие эшелоны власти.

«Ну что ж, полковник, — усмехнулся я про себя. — Ты хотел большую игру? Получи и распишись».

Вечерняя Москва встречала меня теплым, ласковым ветром. Я шел к Универмагу. В кармане лежала первая, официально заработанная в Центре зарплата. Не криминальные деньги Штерна, а честные, чистые советские рубли.

Я купил у метро огромный букет белых роз. Дорого, пафосно, но сегодня был особый день.

Светочка ждала меня на нашем привычном месте у сквера. Она была в легком ситцевом платье в мелкий цветочек, которое удивительно шло к ее темным волосам и точеной фигуре. Увидев розы, она ахнула, закрыв рот ладошками.

— Геночка… Зачем так тратиться? Это же целое состояние! — она зарылась лицом в лепестки, вдыхая аромат. Глаза ее сияли.

Я обнял ее, прижимая к себе.

— Для тебя, родная, мне никаких денег не жалко. Тем более, что это моя первая настоящая, министерская получка. Я теперь дипломированный специалист и руководитель. Могу себе позволить баловать самую красивую девушку в этом городе.

Мы пошли по бульвару. Света держала меня под руку, крепко прижимаясь к моему боку.

— Гена, — она посмотрела на меня снизу вверх, и в ее взгляде я увидел ту самую, глубокую, спокойную уверенность, которая бывает только у женщин, нашедших свою каменную стену. — А Зоя Михайловна сегодня сказала, что ты далеко пойдешь. Что ты не такой, как эти все… которые на гитарах бренчат и портвейн пьют. Что за тобой — как за каменной стеной.

Я остановился. Мы стояли под кроной старого раскидистого дуба. Уличный фонарь отбрасывал мягкий, желтый свет на ее лицо.

— Зоя Михайловна — мудрая женщина, Светик, — я аккуратно убрал непослушную прядь с ее лба. — Я действительно не такой, как они. Я другой. И иногда мне приходится делать вещи… жесткие вещи. Чтобы эта стена, за которой ты стоишь, никогда не рухнула.

Я заглянул ей в глаза. Мне нужно было, чтобы она поняла. Я не мог рассказать ей про КГБ, про сейфы и алмазы. Но я должен был знать, что она примет меня любым.

— Если когда-нибудь… ты услышишь обо мне что-то плохое. Если кто-то скажет, что я бандит, или преступник, или жестокий человек… Ты поверишь им?

Света перестала улыбаться. Она смотрела на меня долго и серьезно. В этой двадцатилетней девочке-продавщице было столько внутренней, природной мудрости, что мне, старому солдату, иногда становилось стыдно за свои страхи.

Она положила свою маленькую ладошку мне на грудь, прямо туда, где ровно билось сердце.

— Гена. Я не слепая. Я видела твое лицо тогда, когда мы вытаскивали девчонок с холерой. Я видела, как на тебя смотрят твои ребята. Они смотрят на тебя не как на начальника. Они смотрят на тебя как на командира на войне. Я не знаю, с кем ты воюешь, Гена. И я не хочу знать. Потому что я знаю главное.

Она поднялась на цыпочки.

— Ты никогда не ударишь слабого. И ты убьешь любого, кто попытается обидеть нас. Мне этого достаточно. Я буду за твоей спиной всегда. Что бы ни случилось.

Она потянулась к моим губам. Это был не робкий девичий поцелуй. Это был поцелуй женщины, которая сделала свой выбор и готова была нести этот крест до конца.

Я обнял ее так крепко, что, казалось, мы слились в одно целое.

Мой тыл был надежен. Моя совесть была спокойна. Моя армия была вооружена и обучена.

Впереди нас ждали алмазные сейфы, генеральские заговоры и холодные, безжалостные игры спецслужб. Я знал, что меня попытаются сломать. Меня попытаются подкупить. Меня попытаются уничтожить.

Но они еще не поняли одного. Они играли в политику. А я — воевал за выживание своей страны и своей женщины. И в этой войне у них не было ни единого шанса.

Я, Михаил Алексеевич Коростелёв, полковник спецназа в теле Геннадия Мордова, улыбнулся в темноту московской ночи.

Игра переходит на следующий уровень. Заряжай, Гвардия. Завтра будет новый бой.

Глава 9

«Если старый, рассохшийся табурет или стол начал немилосердно шататься, не спешите подкладывать под короткую ножку сложенные вчетверо газеты или спичечные коробки — это полумера, которая вылетит при первой же уборке. И уж тем более не пытайтесь отпилить три остальные, более длинные ножки, чтобы подогнать их под короткую. Вы просто испортите вещь. Советский мастер знает: нужно просверлить в торце короткой ножки отверстие, загнать туда деревянный шкант на эпоксидном клее и аккуратно срезать излишек. Выравнивать нужно не опуская всех до уровня инвалида, а наращивая то, чего не хватает. Жаль, что в экономике нашей необъятной страны этот закон механики почему-то игнорируют».

Маленькие хитрости

Глобальные процессы, как всегда, не давали планете перевести дух.