Девушка со спицами - Мария Кузьмина

– Ты пьёшь лекарство? – неожиданно спросил он.

– М-м… кажется, забыла один раз.

– Нет, так решительно не пойдёт. Возвращаешься ко мне на работу. Я даже рад, что всё так вышло. Было лучше, когда ты была моей помощницей.

– Я не вернусь, Винир Виленович, – серьёзно сказала Румяна и ушла в дом.

Было так странно думать, что она больше не работает в Десятке. Ещё неизвестно, как её примут в Сто первой гимназии. Хотя, казалось бы, хуже, чем отношение Барокко, быть не может. Несправедливость директора, сгущавшаяся мраком, копившаяся тяжёлой тучей, вылилась в потоки жалости к себе. Семиклассники, у которых она вела, стали частью её жизни. Она думала о них каждый день, так много про них знала и была уверена, что сможет им помочь. Так жаль было Данилу и его друзей, которых она не смогла отстоять. И как там Юля с внезапно открывшимися и пропавшими «сверхспособностями»? Даже с Софией они не поговорили после той её роли в спектакле. Румяна была уверена, что смогла бы найти с ней общий язык, если бы Барокко дал им шанс. Она, конечно, была ненастоящим учителем и пару раз перегнула палку. Но чувствовала – с детьми она выбрала верный путь. Барокко же не дал ей возможности довести дело до конца, высмеял при всех и прогнал с позором.

Теперь ей оставалось одно – отправиться в изгнание вслед за Евой. Почему бы и нет? «Уклонись от зла, сотвори благо»… Каким будет это изгнание – покажет новый день. А сегодня… сегодня пора спать. И снова лекарство осталось нетронутым.

Глава десятая. Второй сон Румяны

Смотрю в ясные глаза его – и насмотреться не могу.

А он и не дышит будто, идёт к избе. Боится, чтобы я не улетела. Не улечу, пусть только занесёт меня в дом.

Дом в один этаж, но со светёлкой. Ни крытого двора, ни хлева не видно; скотины, стадо быть, у хозяев не водится. А чем живут? По дому видно – люди привольные, зажиточные: брёвна чистые, большой кругляк, наличники резные, ставни тоже – нарядные, как невесты. Под крышей гнездо – значит, по весне птички селятся.

У ясноглазого льняная рубаха, вышивка на вороте – любо глядеть. Вот и в дом меня занёс. Тут я вспорхнула полетать. Прыг – на занавеску у печки, оттуда на полку. Поскакала по сундуку-заговорщику, кованому, важному, будто он тут и есть самый главный герой. Тут ясноглазый меня ладошкой и накрыл:

– Посиди-ка, послушай, что я тебе почитаю, – И на светец[12], что на столе стоит, меня устраивает. – Все ушли, так я могу почитать.

Садится возле полатей, в руках – книжка. Голос мягкий, пальцы по буквам водят.

– «…А есть Птица – морем царица. Крылом повевает, океанам повелевает. Страж границ морских…»

Книжка небольшая, но добротная, дорогая – с картинками и буквицами. Там, где он читал, буквицей была птица дивная с большим хвостом, а под словами картинка с кораблём. Волна морская, как его глаза.

– Видела ли ты птицу эту? – Это он у меня спрашивает, смотрит, будто я ответить могу!

Птицу ту я точно не видела, а избу рассмотреть любопытно. Под полкой, что между печкой и стеной, дверца. Там ещё рядом соль хранится.

Он будто мысли мои прочитал – идёт к дверце. Я мигаю часто-часто и кручусь от волнения, так что светец падает. Перелетаю на спинку стула.

Достаёт сокровища. Серебрятся они, а он их так ловко одной рукой прихватывает, и они в его руках такие послушные, только вот что с ними делать будет – не пойму. Из-за пазухи свёрток достаёт и говорит:

– Всё одно в море уйду. И не удержит он меня, – Взгляд его темнеет и твердеет. Уже не волна морская, а целая буря в глазах! – Самовластно жить хочу, по моей воле чтоб, понимаешь?

Свёрток разворачивает, а это карта какая-то – суша там и моря видно. В эти моря, что ли, собрался? И двигает по карте, словно тонкими ножками, сокровищами, а море буяниться начинает, шевелится… Он же, розмысл[13] этакий, путь высчитывает по карте.

– Кружало позовёт, чертёж оживёт! Видишь, море оживает? – И вместе с этими словами подуло будто сильно, словно ветер морской, так что и меня сдуло. А он вскочил, подхватил меня и смеётся: – Ну, видишь? Чуешь ли волю? Люблю этот ветер, солью он пахнет, только не нашей солью, каменной, а настоящей, свободной, которая между мирами переносит.

У меня от всего этого сердце захолонуло, стучит сильно-сильно, видать, в ладонь ему отдаётся, так что он и говорит:

– Что ж напугалась или не знаешь о волшебной птице? Это всё она, её хитрости.

Меня снова на стульчик, а сам присаживается, с картой уже и с книжкой, и дальше мне читает:

– «…А есть Птица – всем птицам царица, Слыть зовут её те, кто знает. А пение ея – вещее. Птица Слыть синяя, яко ночной купол небесный, ликом светла и строга, и гласом предсказания изрекает, да не все их толковать могут, а те, кто ея перья обрящет[14]. Перья с Облака Разумнаго в Земле оставляются. Те перья путь к Облаку кажут, но не всякому подскажут».

Вдруг шум какой-то за окном – не как от моря, а самый обычный, уличный. Ясноглазый на шум обернулся, и в окошке – два лица. Девицы прямо на него уставились, смеются. Одна чёрненькая, другая – в веснушках вся, смешливая.

– Глянь, а Горька-то с птахой разговаривает! – визгливо кричит чёрненькая.

– Выйди к нам, Горька, у нас славно, а то что тебе птаха? Идём на Кипучий ручей, прыгать будем! – смеётся ему веснушчатая.

– Да видишь ты, ему с птахой веселее! – не угомонится чернявая, и вместе смеются.

Вскочил тут Горька, показал девчонкам язык да занавески прямо перед носом девушек задёрнул.

– Грубиян ты, Горька, ну и сиди как сыч! – обиженно отвечали из-за занавески.

– Хоть и грубый, а красивый, как солнце, – раздался второй голос, и запели вместе: – Солнце, солнце, выгляни в оконце!

Поворачиваю голову на свет – солнце бьёт прямо в глаза!

Глава одиннадцатая. Циркуль-измеритель

1

Румяна проснулась и тут же снова зажмурилась: сквозь незадёрнутые шторы на кровать падали утренние лучи.

«Кружало позовёт – чертёж оживёт». Не