Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

И стал думать, как быть с этой ситуацией.

Задача передо мной стояла редкой красоты. Мне полагалось избежать ссоры с человеком, с которым я уже поссорился, но причины ругани не ведаю. Любой врач начинает с анамнеза, только собирать этот анамнез мне было не у кого.

Спросить отца нельзя, сын обязан помнить сам.

Гришку спрашивать пустое, он Бутурлинский, московских дел Салтыковых не видал.

Письма отца я перечитал ещё в августе, там об Андрее два слова, служит да кланяется. Остаётся память предшественника, но полагаться на неё не стоит. Вряд ли всплывёт что-то новое. Остальное придётся узнавать уже при встрече с братом.

А там кто знает? Увижу Андрея, и, может, толкнётся что-нибудь из чужого детства.

К зиме, значит… По здешним дорогам, считай, месяц-полтора сроку.

Полтора месяца на то, чтобы выведать чужую ссору, не задав ни единого вопроса. В моей прошлой жизни мне случалось ставить диагнозы больным, которых я даже не видел.

Похоже, пришла пора вспомнить, как это делается!

* * *

Утром меня разбудил кашель под окнами.

Гришка колол дрова у сарая, и по стуку топора я ещё сквозь сон понял, что дело нехорошо. Стук шёл с передышками. Три удара, тишина, надсадный рвущий кашель из самой груди, снова три удара. Летом он крошил колоду одним вздохом и ещё насвистывать умудрялся.

Я оделся и спустился во двор. Морось висела в воздухе, не падая, крыши стояли мокрые, и от поленницы тянуло прелой корой. Погода для его груди была худшая из возможных.

В моем двадцать первом веке в первых числах октября в Питере ещё вовсю желтела листва. Люди обычно ещё ходили в лёгких куртках да радовались бабьему лету.

Здесь же всё иначе.

Осень била наотмашь! Я и не сразу вспомнил, что попал в самый финал Малого ледникового периода, когда климат в Европе и России был куда суровее и злее. Глобальное потепление ещё не случилось, заводы не успели согреть планету дымом, и здешняя природа не шутила. Поэтому зима наступала на полтора месяца раньше срока.

Ночные заморозки уже сковали жидкую питерскую грязь, превратив колеи от карет в каменные хребты, лужи затягивало льдом.

И всё это для моего верного слуги Гришки станет явной катастрофой.

— Доброго утречка, барин! — Гришка воткнул топорик в колоду и заулыбался мне во всю курносую физиономию. — Ишь, сырость какая. К обеду, дворник сказывал, снег обещается.

— Пускай идёт. Ты лучше скажи мне вот что. Ночью спал?

— Как убитый, барин! — отрапортовал он бодро.

Я поглядел на него внимательно. Губы у него были сизее обычного, под глазами лежали тени, и на вороте рубахи, у самой груди, застыли две капли воска.

— Как убитый, стало быть. А рубаху тебе кто воском закапал? Домовой со свечкой приходил?

Гришка поглядел на свой ворот, и уши у него стали пунцовые.

— Это я… лучину смотрел, — пробормотал он. — Кхем… Показалось, мышь скребёт.

— Мышь? — хмыкнул я и присел на чурбак. — Гриша, ты запамятовал, что ли? Я лекарь. Мне врать грешно и бесполезно, я по губам твоим ночь читаю лучше. Сколько раз вставал?

Допрос я этот устраивал неспроста. Около месяца назад я уже взялся за лечение Гриши. И стало ему лучше, но ещё тогда я для себя отметил, что ситуация может измениться.

Пока что кажется мне, что у него обычный хронический бронхит. Но холода могут всё изменить. Одним стетоскопом все диагнозы не поставишь. Придётся уточнять.

Он помялся, потоптался, покосился на окна дома и сдался.

— Два раза, барин, — сказал он тихо. — Как задавит грудь, так и сижу. Сидя-то оно отпускает, а ляжешь — опять давит. Я и сплю теперь сидя. Обычно сенник под спину горой сбиваю. Только вы, Христом-богом прошу, Дарье Гавриловне не сказывайте! Скажут, чахоточный, и со двора долой. А куда я со двора?

— Говорили мы уже с тобой об этом. Нет у тебя чахотки. Погляди на меня и отвечай чётко. Кровью плюёшь?

— Нет, барин.

— Ночами потом обливаешься?

— Не. Замерзаю скорее.

— Ешь хорошо, насколько мне известно.

— Дык… — он даже растерялся. — Как всегда ем. Кухарка ругается.

— Стало быть, запомни и другим передай, коли болтать начнут. Чахоточный кровью харкает, потом исходит и тает как свечка. Ты жрёшь за двоих и колешь дрова. Не чахотка у тебя, я это ещё летом сказал и нынче повторяю.

Гришка просиял так, что мне сделалось совестно. Потому что вторую половину своих мыслей я оставил при себе.

А вторая половина была такая. Летом я записал ему в своём уме грудную болезнь от пыли и дыма, застарелую, с удушьем. Осень должна была её обострить, это я в свой расчёт заложил. Но не так круто. Сидячий сон через месяц сырости, синева с утра, два подъёма за ночь. Картина расползалась шире моего летнего диагноза, и мне это не нравилось.

— Сядь-ка. Дыши ртом, глубоко.

Я достал из-за пазухи трубку и приставил ему к спине. Гришка к трубке давно привык и даже гордился перед дворней, что барин его «слушает через дудку, как министра».

Правда, никаких министров через эту «дудку» пока никто не слушает. Так что не понятно, с чего он вообще взял такую присказку.

Выдох у него шёл дольше вдоха, с сухим высоким свистом по всей груди, а в свисте, если вслушаться, гуляли скрипы.

Часть картины ложилась в мою летнюю теорию. Часть не ложилась никуда.

В прошлой жизни я бы решил этот вопрос за неделю. Снимок да посев мокроты — и сразу чётко ясен диагноз. Здесь у меня были собственные уши да голова, и следовало выстроить из них то, что я строил всю жизнь из приборов.

Нужно подойти к делу обстоятельнее. Продумать порядок исследования. Потом и его занесу в книгу. Пригодится. А на Гришке отработаю последовательность действий.

Первое: счёт приступов и их причин. Писать Гришка не умел, значит, счёт я устроил ему по-крестьянски.

— Сделаешь себе три палочки, — сказал я, пряча трубку. — Ошкурь и держи за поясом. Закашлялся у печи или в дыму — режь зарубку на первой. Прихватило на улице, на холоде — зарубка на второй. В сеннике, в пыли, на сеновале — на третьей. Через неделю мне палочки покажешь.

— Это на что же, барин? — Гришка глядел на меня во все глаза.

— На