Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

А почему бы и нет? Шахматы развивают мышление. А мозг — мой главный инструмент. Правда, в шахматы в моём веке и в этом играются несколько по-разному. Вот только я в этом деле любитель. Тонкости мне неизвестны, так что, вероятно, именно поэтому пока что и проигрываю своему оппоненту.

Этим вечером Готье расставил фигуры и повернул доску белыми ко мне.

— Играйте первым, — сказал он. — Нынче мне хочется обороняться. Если вы не против.

Я двинул королевскую пешку и ненадолго отвёл взгляд на окно. На улице холодало, печь дышала мне в спину теплом, и вечер обещал выйти мирным. Правда, обещание это Готье поломал уже на третьем ходу.

— Митя нынче спросил меня, кто сильнее, Суворов или Бонапарт, — сказал он и вывел коня. — Я ответил, что Суворов. Педагогика обязывает. А сам весь день думаю, что солгал ребёнку.

— Отчего же солгали? Суворов с ним так и не встретился. Вопрос открытый. Может, если бы смогли они сойтись, всё сложилось бы иначе.

— Всё равно ложь получается, сударь. Суворов умер. А Бонапарт жив и стоит в поле. Живой полководец всегда сильнее мёртвого.

В ответ я вывел своего коня и поглядел на учителя. Лицо его над доской не менялось, только пальцы свободной руки тихо постукивали по краю стола.

— Вы ведь его никогда не видали? — поинтересовался я.

— Бог миловал. Я уехал раньше, чем Франция о нём услыхала, — Готье снял мою пешку и поставил её подле доски. — Но я читаю всё, что о нём пишут. И от знакомых французов часто узнаю о нём весточки. Знаете, как его зовут во всех этих слухах? Капрал, укравший Францию.

— Крепко сказано, — хмыкнул я.

Первый раз слышу такую формулировку. Мне доводилось читать в своё время лишь о том, что солдаты Наполеона любя называли «маленький капрал».

— Мягко сказано, сударь. Он ведь республике присягал. Республика его выкормила, подняла из ничего, дала ему армию. А он у неё корону украл.

Спорить мне было не о чем, и я прикрылся ходом офицера. Про то, чем кончится вся эта история, я знал больше всех живущих на земле, и знание это полагалось держать за зубами. Но мне было интересно послушать мнение Готье.

— А про ров вам тут сказывали? — Готье поднял на меня глаза. — Про ров Венсенского замка?

— Сказывали. Герцог Энгиенский, — кивнул я.

Делу герцога Энгиенского в моём веке посвящали целые главы в учебниках, а для людей тысяча восемьсот пятого года это была незаживающая рана. Похитив и расстреляв ночью во рву молодого принца династии Бурбонов, Наполеон окончательно сжёг мосты между собой и старой Европой. Из гениального генерала он в один миг превратился для всех в кровавого узурпатора.

— Взяли на чужой земле, ночью, — продолжил Готье. — Судили час и расстреляли во рву, при фонарях! Внука Конде, сударь, — пальцы его легли на ферзя и замерли. — В марте прошлого года кончились все споры о Бонапарте. До того рва иные из наших ещё писали друг другу, что он усмирит смуту и однажды вернёт короля. После рва пишут одно: разбойник на троне.

— И однако смуту он усмирил. Порядок во Франции нынче есть, этого у него не отнять.

— Есть, — Готье двинул ферзя и забрал моего слона. — Порядок на кладбище тоже порядок, не находите? Тихо, ровно, никто не бунтует.

Готье был интересным собеседником. И порой я отвечал ему не так, как думаю сам. Лишь бы узнать его мнение. Всё-таки общаться с людьми из этого века для человека, который когда-то увлекался историей… Что ж, это подарок судьбы. Ведь историю изучать я и в самом деле любил.

Я поглядел на доску. Размен вышел кривой, ферзь его стоял уже в моём лагере, и центр держать мне было нечем. Снял его пешку, единственное, до чего дотягивался.

— Он жертвует пешками, не глядя. Я про Бонапарта. Читал, что людей он тратит как порох и всё ему мало.

— Мало, — согласился Готье. — И вот тут, сударь, самое страшное. Армия его дерётся так, как ни одна армия Бурбонов не дралась. Признаю это сквозь зубы, но признаю. Голодные, разутые и всё же идут за ним с песнями. Отчего так, объяснить я не умею.

— Оттого, что он им дорогу открыл, — поделился мнением я. — Любой капрал при нём может выйти в маршалы. Ради такой лотереи люди пойдут и разутыми.

Готье покачал головой и сделал ход ладьёй.

— Вы говорите о нём как лекарь о болезни.

— Я обо всём так говорю. Привычка уж такая выработалась. А коли как лекарь заговорил, то вот вам мой прогноз. Он гений войны, оттого и страшен. Гению всегда мало. Такие сами не останавливаются, Лука Осипович. Остановить его может только собственная ошибка. И ошибка в непомерной мании величия. Помяните моё слово, однажды он растянет фигуры по всей доске и не удержит ни одной.

Про себя я мог бы сказать куда точнее. Я знал эту партию до последнего хода. Через полтора месяца будет Аустерлиц. Полный разгром, дальше — годы побед, а потом Москва в огне. И в самом конце голый остров посреди океана, там и закончится история Бонапарта.

Сидеть с этим знанием напротив человека, у которого Франция отняла семью и закрыла дорогу домой, было мне странно. Лишнего и не скажешь. Я молча двинул пешку.

На этот раз партию я отыграл куда лучше, чем в прошлый раз. Однако…

Дожал меня Готье всего лишь в десять ходов. Ферзь и ладья зажали моего короля в углу, я поискал глазами лазейку и не нашёл ни единой.

— Мат, сударь, — Готье поправил на доске завалившегося короля. — А теперь заметьте. Положение у меня было выигрышное с пятого хода. Выиграл же я только сейчас. Выигрышное —ещё не выигранное. Запомните это про него.

Он принялся укладывать фигуры в ларец. Белую пешку, ту, что снял первой, подержал в пальцах дольше прочих и опустил на самое дно, под сукно.

Про кого он в эту минуту подумал, я спрашивать не стал.

Я и сам думал о том, кто шагал теперь со своим полком где-то к западу от нас. О Сергее Бутурлине, которому предстояло встретить эту небитую армию первым.

* * *

Утро выдалось первое по-настоящему