Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

Лемке кивнул с таким видом, будто я изрёк нечто из Писания, и придвинул ступку. На деле же я просто предупредил, что победы за один день мы не достигнем. Не химик я, а потому путь этот будет тернист.

Первый час мы толкли. Кора, даже честная её половина, толочься в мелкую пыль не желала, волокна пружинили под пестом, и Лемке, отдуваясь, ворчал:

— Да легче меня самого истолочь!

— Работаем, Адам Васильевич, работаем. Не сдаёмся. Мельче пыль — полнее выход.

Это правило я помнил накрепко, и мы толкли, сменяясь, покуда порошок не стал проходить сквозь частое волосяное сито.

Потом настал черёд извести. Лемке принёс её из кладовой в глиняной корчаге, мы развели её водой до состояния сметаны, замешали в неё корьевую пыль, и я велел оставить эту серую кашу доходить, изредка вымешивая. По моим прикидкам, часа за два щёлочь должна была разъесть связку и отпустить хину.

Покуда доходило, мы грели на песчаной бане хлебное вино, самое крепкое, какое нашлось у Лемке, и я, следя за свечами, в который раз проговаривал про себя вторую проблему, о которой Адаму Васильевичу пока знать было рано.

Вино для вытяжки — костыль. Настоящий мастер тянул бы эфиром, тем самым, из моей трактирной склянки. Эфир берёт вольную хину чище и полнее любого вина.

Да только пары его загораются от одного взгляда свечи, а рванувший в тесной лаборатории эфир разносит и посуду, и стены, и мастеров. Работать с ним можно только светлым днём, у распахнутого окна, и чтобы ни единого огонька на десять шагов.

А мы с Лемке могли встречаться лишь по вечерам, при свечах, в запертой лаборатории. Выходило, что лучший инструмент лежал у меня в кармане, и им-то как раз пользоваться было нельзя. Эту задачку я отложил на потом.

За полночь пришла пора «собирать урожай». Мы залили серую известковую кашу горячим вином, вымешали до седьмого пота, дали отстояться и слили верхний слой через холст, аккуратно, как снимают сливки. Мутную жёлто-бурую жидкость выпарили на бане до донышка.

На донышке фарфоровой чашки лежала смола. Бурая, липкая, пахнущая веником. Я поддел её на кончик ножа, лизнул. Горько, но горечь тупая, корьевая, вполсилы. Кристаллов, тех самых, желтовато-белых, что мне снились, не было и в помине.

— Пусто? — тихо спросил Лемке, заглядывая через плечо.

Я разглядывал смолу против свечи. Придётся расстроить Лемке.

— Не пусто, — ответил я. — Хуже…

Глава 7

Что-то пошло не так. Проблема даже не в том, что мы не получили нужный результат. У нас явно нарушился весь процесс.

Всё в корне неверно, а где ошибка… Сейчас выясним.

— Смолы и грязь мы вытянули, а хина, судя по вкусу, осталась в жмыхе, — заключил я. — Стало быть, щёлочь её не отпустила. Связка так и осталась цела. Известь не сработала, Адам Васильевич. Вопрос — почему.

В чём же мы ошиблись?

Я перебирал в голове всю лесенку, ступень за ступенью. Все этапы, которые мы проходили. Толкли мелко. Вино крепкое, и грели его верно. Может, с пропорциями что-то не так вышло?

Нет, пропорции я держал с запасом.

Оставалась сама известь.

Я взял щепоть из корчаги, растёр в пальцах, капнул воды. Известь впитывала воду «молча».

А так быть не должно.

Свежая, злая известь шипит и греется так, что палец не удержишь, это я знал ещё из прошлой жизни. Много раз видел, это ни с чем не перепутаешь. На той же стройке всегда можно увидеть.

— Адам Васильевич, назрел очень важный вопрос, — я поднял глаза. — А известь ваша откуда? Давно ли в уже хранится у вас?

Лемке поглядел на корчагу, где находилась известь. Потом перевёл взгляд на меня. И по тому, как медленно стало вытягиваться его лицо, я понял, что до него всё дошло ещё даже раньше, чем я договорил.

— Года три… — проговорил он упавшим голосом. — Она у меня ведь для присыпок, для полов… Открытая стояла. Mein Gott! — он выругался по-немецки. — Я должен был сказать вам об этом заранее. Не предупредил ведь… А она уже выдохлась. Это теперь не известь, а мел.

Вот и вся разгадка. Мы весь вечер честно варили кору с толчёным мелом. Мельчайшая ошибка, но из-за неё первая попытка провалилась. Причём на первой же ступени. Продолжить сегодня уже не получится. Свежую известь достать — это дело на целый день.

Но, глядя на бурую смолу в чашке, я впервые за вечер по-настоящему понял, во что мы ввязались. Дело задумали стоящее. Но организовать всё это будет трудно. Нас ждёт много ступеней и на каждой из них, полагаю, не обойдётся без такой вот маленькой проблемы.

* * *

Свежую известь Лемке добыл уже к следующему вечеру. Сам съездил на известковый двор за Лиговку и привёз оттуда бочонок негашёных комьев в рогоже, чтоб не отсырели дорогой. Я пришёл из больницы затемно, и в лаборатории передо мной предстал накрытый холстом бочонок и хозяин, у которого от нетерпения подрагивали руки.

— Что ж, Адам Васильевич, на этот раз всё получится! — подбодрил аптекаря я.

Гасить взялись сами, в чугунке на песчаной бане. Я опустил в воду первый ком и отступил на шаг. Известь помолчала, а потом зашипела, вода вокруг неё вскипела ключом, и над чугунком встал белый едкий пар. Комья лопались, разваливались в кипящее молоко, и жар от чугуна я чуял даже в двух шагах.

— Живая, — сказал Лемке с почтением. — Получается, Михаил Алексеевич! Живая и злая!

— Такая нам и надобна. Мел бы сейчас лежал на дне камнем и молчал. Всё идёт по плану.

Дальше дело пошло уже по знакомому плану. Мы развели гашёную известь до «сметаны», замешали корьевую пыль, что осталась у нас с прошлого раза, и оставили доходить. Уже на замесе я приметил разницу. Масса под пестом сделалась скользкой, мылкой, тянулась за деревом, и пахло от неё резче, сильнее прежнего.

Хороший признак. Вероятно, всё идёт по плану.

Через два часа я взял щепоть жмыха, отжал и лизнул. Вот теперь совсем другое дело! Горечь ушла. Раньше она сидела в самой древесине, теперь стояла в мутной жиже над гущей, и жижа эта драла язык так, что я сплюнул и потом ещё долго полоскал