Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

Местные лекари про воздушно-капельный путь заражения слыхом не слыхивали, а мне лишний очаг инфекции в палате не нужен. Из аптекарских запасов я выписал ему исландский мох. Горький, противный отвар цетрарии. Здешние лекари считали его просто легким укрепляющим, а я знал, что содержащаяся в нём усниновая кислота работает как слабый, но всё же природный антибиотик. Напоследок я распорядился перетащить койку писаря поближе к окну. А то выходит, что заперли чахоточного в духоте. Чистый холодный воздух сужал сосуды и тормозил размножение бактерий. Закутаем больного потеплее, пусть дышит. И подальше будет от других пациентов.

Я покинул палату и обнаружил, что в коридоре теперь не так уж и безлюдно.

У дальнего окна, глядя во двор, стоял Мейер.

Карл Фёдорович по праздникам мог бы сидеть дома, никто бы ему слова не сказал, тем более теперь. А он пришёл, обошёл свои палаты, сделал кому-то замечание за небрежно свёрнутые тюфяки и теперь стоял у окна, заложив руки за спину.

— Салтыков, — он не обернулся, будто узнал меня по шагам. — Подите-ка сюда.

— Что такое, Карл Фёдорович? — поинтересовался я.

— Большой уж у меня срок работы, — сказал Мейер. — В разных больницах бывал. И вот что я вам скажу, Салтыков: в жизни не думал, что на старости лет мне будет любопытно приходить на службу. А мне любопытно! — он повернулся ко мне. — Скажите-ка мне, только без учтивостей. Зачем вам это?

Чувствую, вопрос с подвохом. Кажется, будто давно он хотел со мной переговорить на эту тему, но решился только сейчас.

— О чём речь, Карл Фёдорович? — переспросил я.

— Новшества, — он повёл сухой рукой, и жест накрыл разом все палаты. — Кипячение ваше. Дудки. Резаная грудь. Вы ломаете заведённое, Салтыков. И не подумайте, я не пытаюсь вас обидеть. Вы всё ломаете вежливо и с умом, но ломаете каждый божий день!

— Разве это плохо?

— Ни в коем разе. Однако я стар и видел таких, как вы. Тех, кто ломает привычный распорядок. Одни искали славы, другие денег, третьи просто не могли ужиться с любым порядком, хоть с дурным, хоть с добрым. Вы не похожи ни на первых, ни на вторых, ни на третьих, — заключил он. — Дворянин ведь. Откуда такое стремление создавать что-то новое?

Вопрос был задан прямо, и врать на него было нельзя, а сказать правду — невозможно.

— А помните Дженнера, Карл Фёдорович?

Мейер приподнял бровь.

— Оспопрививателя? Кто ж его нынче не помнит!

— Вот вам и весь мой зуд, — я усмехнулся. — Хочу как он.

Про себя я мог бы добавить, что из всех здешних коллег этот сельский англичанин мне милее прочих. Услышал деревенскую байку, что доярки, переболевшие коровьей оспой, людской не болеют. Сто лекарей до него слышали ту же байку и пожимали плечами. А он двадцать лет глядел, записывал, считал случаи, потом проверил на деле, и вышла первая в истории победа над смертельной хворью. Целиком, подчистую.

— Как Дженнер, — повторил Мейер, и в голосе его послышалось что-то новое. — Славы захотелось?

— Метода его захотелось. Он ведь, заметьте, ничего не ломал. Над ним смеялась вся учёная Европа, а он не спорил и не воевал. Он считал. Год за годом, случай к случаю. А когда выложил, смог всем доказать то, что удалось ему выяснить. Вот и я того же хочу, Карл Фёдорович. Не ломать, а исправлять да дополнять.

— Хм… — протянул Мейер. — А ведь вы, пожалуй, первый на моей памяти, кто ставит себе в образец живого человека, над которым ещё вчера смеялись. Другие сравнить себя любят с Гиппократом, — он покосился на меня. — Вдовствующая государыня наша, Мария Фёдоровна, к слову, сие Дженнерово прививание первой у нас и благословила, четыре года тому в Москве. Мальчонку сироту привили, Вакциновым нарекли. Так что вы, Салтыков, выходит, в её вкусе. Учтите это. Вам, как лекарю её новой больницы, очень даже пригодится.

— Благодарю, Карл Фёдорович. Учту.

— И вот ещё что учтите… Дженнеру повезло, у него против оспы была коровья оспа. А у вас против всякой дурости только цифры и ничего более. Оружие выберите потише. Стало быть, и счёт ведите вдвое строже его. Ломайте, Салтыков. Ломайте, покуда можете! — он позволил себе улыбку. — Но так и знайте, что будет это непросто. Против некоторых я ещё и сам воспротивлюсь, обязательно.

С этими словами он ушёл.

А у меня на душе остался приятный осадок. Почему-то из этой беседы я понял, что любого человека можно в своей правоте убедить. Главное — найти правильный подход и говорить здраво.

И начало этому в Мариинской больнице уже положено.

* * *

К Лемке я отправился следующим вечером, как уговорились мы ещё на прошлой неделе. И прошёл с чёрного хода.

Аптека спереди была прикрыта, люди новые больше не заходили, и всё притихло. Зато позади, в лаборатории, горели свечи, и Адам Васильевич ждал меня при полном параде. Фартук, нарукавники, весы протёрты, на длинном столе выстроились ступка, колбы, холщовые цедилки и мешок хинной коры, который он выторговал у поставщика ещё на той неделе.

Всё готов к реализации нашего с ним общего плана.

— Ну-с, — он потёр сухие ладони, и глаза его за очками горели, как у мальчишки, предвкушающего игру. — Приступим, Михаил Алексеевич? Признаюсь, я с воскресенья дурно сплю. Всё думаю про задуманный вами метод. Выйдет аль нет?

Метод мой был прост на словах и крайне сложен на деле. В этом заключалась первая проблема.

На словах выходило так. Хина в коре сидит связанная, в соединении с корьевыми кислотами. Просто так её оттуда не выманишь. Зальёшь кору спиртом — получишь бурую горькую жижу, где силы на грош, а грязи на рубль.

Весь нынешний аптечный отвар таков и есть.

Стало быть, хину надо сперва вытащить. А вытащить её может щёлочь. Известь или поташ, зольная соль, разрушают корьевую связку и отпускают хину на волю, чистым основанием. А уж вольную хину можно вытянуть из мокрой массы крепким горячим вином и, выпарив, получить на дне то самое, ради чего всё затевалось.

Это на словах. На деле каждая ступень этой лесенки была с гнильцой, и где именно подломится, предстояло узнать собственными боками.

— Начнём с малого, — сказал я. — Фунт коры, не