Северный ветер - Алекс Крэйтон

«Северная звезда» встали на якорь на почтительном расстоянии от берега, среди айнов началось заметное волнение. Мужчины похватали копья, женщины поспешно загоняли детей в жилища, и на берегу выстроилась настороженная толпа — куда более многочисленная и куда менее миролюбивая на вид, чем та, что встречала Дмитрия несколько дней назад.

— Здесь нас не ждут, — заметил Ротгирс, разглядывая берег в подзорную трубу. — И, судя по всему, наслышаны о голландских и японских кораблях не самым добрым образом. Курильцы, что торгуют с ними, видно, успели наговорить всякого.

Дмитрий велел спустить шлюпку. На этот раз он взял с собой не воинов, а лишь толмача-айна из первого стойбища — молодого юношу по имени Сирокани, которого Айн-э-куру, к удивлению Дмитрия, отправил вместе с ним «для верности слова», как он выразился. Присутствие соплеменника, судя по всему, и должно было сыграть решающую роль.

Едва шлюпка коснулась песка, Сирокани, не дожидаясь, пока Дмитрий выйдет, спрыгнул в воду и, подняв руки, что-то громко закричал на своём языке — быстро, нараспев, явно называя имя Айн-э-куру и показывая на костяную фигурку медведя, которую Дмитрий уже держал на вытянутой ладони. Толпа на берегу заволновалась, копья опустились не сразу, но опустились — сначала у стоявших в первом ряду стариков, затем и у молодых.

Вождь этого стойбища, невысокий коренастый человек с сединой в бороде и шрамом, пересекавшим бровь, вышел вперёд и долго разглядывал и медведя, и самого Дмитрия, будто взвешивая что-то в уме. Затем произнёс несколько слов, Сирокани, повернувшись к Дмитрию, перевёл с явным облегчением в голосе:

— Он говорит: раз тебя послал Айн-э-куру, ты не враг. Он говорит: заходи к костру, будешь гостем один день. Но корабли пусть держатся там, где стоят — так спокойнее для всех.

Дмитрий поклонился и, коснувшись рукой груди, ответил через толмача, что не станет злоупотреблять гостеприимством и просит лишь пресной воды и, если возможно, немного вяленой рыбы в обмен на железные ножи и куски ткани — товар, который он специально заготовил для таких встреч. Вождь, услышав про обмен, впервые за всё время улыбнулся — сдержанно, одними глазами, — и махнул рукой в сторону ручья, стекавшего с холмов к морю.

Остаток дня прошёл в делах простых и оттого особенно приятных Дмитрию после напряжения последних недель: матросы обоих кораблей сновали с бочками к ручью, наполняя их до краёв студёной, прозрачной, как стекло, водой; женщины стойбища, поначалу настороженно, а затем всё смелее, выносили к берегу вязанки вяленой рыбы, корни какого-то местного растения, отдалённо напоминавшего репу, и связки водорослей, высушенных и свёрнутых в тугие рулоны. В обмен они брали ножи, иглы, куски выкрашенной в синий цвет хлопковой ткани — и разглядывали эти вещи с тем детским восторгом, что не имеет никакого отношения ни к бедности, ни к богатству, а лишь к чистой радости нового.

Дмитрий, сидя вечером у костра рядом с вождём — того звали, как удалось разобрать через переводчика, что-то вроде Нонакара, — слушал его рассказы о море, что лежало к северу: о проливе, где течения сталкивались друг с другом с такой силой, что лодки переворачивались на ровном месте; о тумане, что порой стоял неделями, скрывая солнце и звёзды одновременно, так что даже самые опытные охотники теряли направление; и о людях, живущих на дальнем берегу того пролива, — молчаливых, суровых, промышлявших рыбной ловлей и охотой на морского зверя, которых айны называли то ли «оленными людьми», то ли просто «теми, кто на той стороне».

— Он говорит, — переводил Сирокани, — что зимой, когда пролив замерзает, можно перейти по льду. Но сейчас — нет, сейчас надо на лодках, и надо очень бояться тумана.

— Передай ему, — сказал Дмитрий, — что мы благодарны за предупреждение и будем осторожны. И что если духи будут милостивы, я, может быть, вернусь этим же путём — и тогда снова сяду у его костра.

Нонакара выслушал перевод, кивнул с достоинством, а затем, порывшись в мешочке на поясе, вытащил небольшой амулет из моржового клыка, вырезанный в форме касатки, и молча протянул его Дмитрию — без долгих речей, без ритуала, каким сопровождалось дарение копья у Айн-э-куру, но с тем же самым выражением лица, что говорило больше любых слов.

К утру бочки были полны, трюмы пополнились вяленой рыбой и кореньями, и корабли снова подняли якоря. Дмитрий, стоя на палубе, смотрел, как берег со стойбищем растворяется в утренней дымке, и думал о том, как причудливо устроен мир: ещё неделю назад он не знал даже имени этих людей, да что там имени, в своей прошлой жизни он даже понятия не имел, что прибрежные воды Японии населяли эти народы, каких не станет ещё до того, как наступит двадцатый век. Но сейчас увозил с собой частицу их жизни, вырезанную из моржового клыка, — и оставлял им частицу своей, в виде железных ножей и синей ткани. Так, думал он, наверное, и рождается то, что впоследствии называют дружбой между народами: не громкими договорами, а горстью соли, отданной незнакомцу у костра.

Пролив, которым капитан Ротгирс называл узкую полосу воды между Эдзо и Карафуто, встретил их именно так, как он и предупреждал, — туманом. Тот опустился на третий день плавания на север внезапно, будто кто-то набросил на море мокрое серое полотно, и в течение нескольких часов видимость сократилась настолько, что с носа «Святого Михаила» нельзя было разглядеть корму. Ротгирс велел убрать большую часть парусов, выставил на носу матроса с лотом, беспрестанно промерявшего глубину, и корабль пополз вперёд едва ли не шагом, ориентируясь на редкие удары в судовой колокол, доносившиеся с «Северной звезды», шедшей позади.

Дмитрий, стоявший рядом с капитаном, не мог отделаться от странного, почти мистического чувства: в этой белой пустоте, где не было видно ни неба, ни моря, ни горизонта, а лишь глухой плеск воды о борт да редкие крики чаек, доносившиеся неведомо откуда, ему казалось, что корабль плывёт не по воде, а сквозь саму пустоту — ту пустоту, о которой говорил с ним тот монах в дзен-буддийских беседах.

«Му» — пустота, не имеющая формы, но полная возможностей. Здесь, среди этого молочного марева, эта отвлечённая философская категория вдруг обрела пугающую, осязаемую плоть.

— В такие часы, Дзимитори-сан, — произнёс Ротгирс, не отрывая взгляда от компаса, — молятся все: и протестанты, и католики, и, я так понимаю, буддисты тоже. Море не разбирает вероисповеданий.

— Один мой знакомый дзен-буддистский