Северный ветер - Алекс Крэйтон

и не легко — не было здесь ни Айн-э-куру, знавшего ломаный японский, ни толмача-переводчика с эвенского на английский или голландский: пришлось звуками, жестами показать свои намерения, а заодно и объяснить цель своего путешествия. Перевод ответов эвенков приходилось складывать по крупицам, через немногие слова из смеси наречий, что Сирокани успел нахвататься за месяцы плавания среди айнов и нивхов. Вождь стойбища, старик с редкой седой бородкой и лицом, тёмным и морщинистым, как старая кора, слушал сбивчивые объяснения, рассказы о корабле, что идёт искать проход к далёким западным землям, кивал, угощал гостей вяленой олениной и топлёным нерпичьим жиром, а когда речь, через все эти неверные переводы, дошла наконец до земель, что лежат дальше на запад, — заговорил куда охотнее, чем прежде, размахивая руками и то и дело указывая на закат.

Из этого разговора, сбивчивого и трижды переиначенного корявым переводом, прежде чем дойти до ушей Дмитрия, вырисовывалась одна и та же картина, что уже звучала для него из уст Ротгирса в проливе у Карафуто, — только теперь она подтверждалась не голландскими картами и не рассказами поморов, а живым свидетельством людей, что сами кочевали по этой земле из года в год. Земля дальше на запад была огромна и сурова: тайга без конца и без края, реки, что летом текли, а зимой промерзали до дна, роды, что воевали друг с другом за оленьи пастбища и охотничьи угодья и не жаловали чужаков ни в какое время года. Кто-то из молодых охотников, перебивая старика, показал на собственное лицо и на пальцы — Сирокани, помрачнев, перевёл: в дальних родах, что кочуют у истоков больших рек на закат отсюда, случается страшная хворь, от которой у человека чернеют и отваливаются пальцы на руках и на ногах, а зубы шатаются и выпадают, если долгую зиму есть одну лишь сушёную рыбу да мясо без свежей травы и ягоды.

— Цинга, — тихо произнёс Ротгирс, когда они вечером пересказывали друг другу услышанное. — Она везде одна и та же, что в студёном море, что на суше.

Слова эти, услышанные из уст людей, для которых вся эта земля была не абстракцией с чужой карты, а домом, легли на душу Дмитрия куда тяжелее, чем все прежние опасения, высказанные Ротгирсом на корабле. Одно дело — слышать предостережение от голландца, знавшего эти воды по картам и по рассказам поморов, и совсем другое — увидеть своими глазами, как молодой охотник, ещё не старик, а мужчина в самом расцвете сил, показывает на руку, где недостаёт двух пальцев, отмороженных в одну из зим, когда род задержался слишком далеко от моря.

Вечером того же дня, когда Дмитрий, Ротгирс и Манн вернулись на борт «Святого Михаила», в капитанской каюте собрался малый совет — несколько человек, свеча, карта и честный, невзирающий на чины разговор.

— Ну, что скажете, Дзимитори-сан? — спросил Ротгирс, разворачивая на столе всё ту же карту с белыми пятнами. — Эти оленные люди подтвердили то, что я и сам подозревал, ещё когда рассказывал вам о морском ходе в проливе у Карафуто. Земля дальше на запад — не наша земля, и путь через неё — не для нас. Идти этим путём — значит рисковать и кораблями, и людьми, и самим посольством. Три года, а то и четыре, с зимовками во льдах, с цингой, с волоком через тайгу…

— Я скажу больше, — вмешался Манн, до того молчавший и разглядывавший карту с тем прищуром, каким смотрит человек, привыкший видеть в линиях на бумаге не абстракцию, а собственную жизнь и жизни своей команды. — Я дважды ходил к Новой Земле, капитан Ротгирс это знает. И я вам вот что скажу: студёное море — не то место, где отступление стоит держать в качестве плана, потому что там отступления часто не бывает вовсе. Лёд не спрашивает, готов ли ты к зимовке. Он просто зажимает корабль — и всё, ты уже не капитан, ты пленник погоды на полгода, а то и на год. А если корабль раздавит льдом — а такое, поверьте, случается чаще, чем хотелось бы, — то мы потеряем не только людей, но и всё, ради чего затевалось это посольство. Шёлк, серебро, грамоты — всё уйдёт на дно студёного моря, и московскому государю нечего будет показать в доказательство того, что за люди его посетили.

Дмитрий молчал, глядя на огонёк свечи, дрожавший в такт качке — той же самой качке, что баюкала его вот уже который месяц, унося всё дальше и дальше от дома, который он оставил в Японии. В морском деле он не смыслил от слова совсем, поэтому всецело полагался на опыт и внутреннее чутьё этих двух просоленных морем и ветром морских волков.

— Что же вы предлагаете, капитан Манн? — спросил он наконец. — Повернуть назад, в Японию?

— Ни в коем случае, — покачал головой англичанин, и в голосе его прозвучала та же деловитая уверенность, с какой он когда-то командовал отплытием из Ураги. — Я предлагаю то, что нам, морякам, известно куда лучше, чем поморам с их кочами: идти не на запад через льды, а на юг, через тёплые воды, тем путём, которым вот уже добрую сотню лет, со времён Васко да Гамы, ходят каракки Короны Португальской, а следом за ними — и первые голландские, и наши, английские корабли, — через Малаккский пролив, через Индийский океан, вокруг мыса, что португальцы когда-то нарекли Мысом Бурь, а после, чтобы не пугать моряков дурным именем, переименовали в Мыс Доброй Надежды. Оттуда — через Атлантику к берегам Англии или Голландии, а уж оттуда — тем путём, которым английские купцы вот уже полвека ходят в Московию, вокруг Норвегии, в Белое море, к тому самому Архангельску, куда мы держим путь. Да, это дальше, куда дальше вёрст, чем через Сибирь напрямки. Но это путь известный, хоженый, нанесённый на карты не хуже дороги от Лондона до Дувра. Там есть порты, где можно пополнить воду и припасы, есть острова, где можно чинить корабли и лечить людей от цинги, и других болезней есть, наконец, другие корабли, у которых в случае беды можно попросить помощи. А в студёном море, о котором вы говорите, капитан Ротгирс, нет ничего, кроме льда, тьмы и молчания.

Ротгирс долго молчал, глядя на карту, и Дмитрий видел, как в глазах старого голландца, уже сроднившегося с идеей «морского хода», о которой