Северный ветер - Алекс Крэйтон

что идёт домой раньше нас, подберёт весть и довезёт вернее любого гонца. Стоит оставить и от нас пару строк — вдруг чья-то рука донесёт их до Гоа, а оттуда, глядишь и в ваши края доберётся раньше чем вы вернётесь.

Дмитрий стоял на палубе, глядя, как гора медленно вырастает над горизонтом, обрастая подробностями — сперва смутными очертаниями скал, затем белой полосой прибоя у подножия, затем и вовсе отдельными фигурками пастухов со стадами, бродившими по склонам бухты, — и чувствовал, как впервые за долгие месяцы в груди у него шевелится не тревога и не тоска, а нечто похожее на гордость: они прошли Индийский океан, прошли шторм южных широт, прошли то самое место, что старые моряки некогда прозвали Мысом Бурь за его нрав, а иные — Мысом Доброй Надежды, за то, что он, вопреки этому нраву, всё же давал надежду тем, кто сумел до него добраться.

— Мыс Доброй Надежды, — произнёс он вслух, пробуя слова на вкус, как пробуют незнакомую прежде пищу. — Что ж. Будем надеяться, что название это не лжёт, капитан. Впереди у нас ещё Атлантика…

Ротгирс, стоявший рядом, ничего не ответил — лишь молча кивнул, глядя туда же, куда глядел Дмитрий, где под шапкой неподвижных облаков вставала из моря плоская вершина африканской горы, суля кораблям, вот уже четвёртый месяц не видевшим настоящей земли, короткий, но заслуженный отдых перед последним, самым долгим броском через океан — тем самым, что должен был привести их наконец к берегам Европы, а оттуда, если Бог будет милостив к их парусам, — и к дальним, северным воротам Московии, куда Дмитрий Волков, а ныне самурай и хатамото Дзимитори-сан, посланник сёгуна и императора Японии, стремился уже который месяц через штормы и муссонные ветра трёх океанов.

Глава 9

Вести с края света

Столовая бухта встретила корабли не так, как встречали их прежде айнские стойбища или продуваемые всеми ветрами якорные стоянки Карафуто, — здесь, под сенью плоской горы, всё дышало неожиданным, почти праздничным многолюдьем моря. Едва «Святой Михаил» и «Северная Звезда» бросили якоря на глубине в добрых пять саженей, укрывшись от океанской зыби широким изгибом бухты, как Дмитрий увидел на воде ещё три судна: голландский флейт, сидевший низко от груза пряностей, потрёпанную бурями португальскую каракку, ожидавшую, судя по свежей смоле на бортах, окончания починки, и небольшой английский барк, чей капитан, завидев незнакомые паруса с чужеземными флагами, тут же выслал шлюпку — узнать, кто пожаловал в эти воды и с каким умыслом.

— Мирные мореплаватели, идущие с Востока в Европу, — коротко ответил Ротгирс на голландском, когда шлюпка подошла к борту, и, судя по тому, как быстро расслабились лица англичан, слова эти были восприняты с облегчением: у мыса, как объяснил после сам голландец, привыкли встречать не только честных купцов, но порой и вольных каперов, что не гнушались лёгкой поживой у берега, где корабли, измученные долгим переходом, теряли обычную бдительность.

Однако облегчение на лицах гребцов быстро сменилось выражением куда более растерянным, когда шлюпка подошла ближе и матросы разглядели тех, кто стоял у борта «Святого Михаила» за спиной Ротгирса: десяток японских воинов самураев, замерших в своей обычной, неподвижной готовности, с двумя мечами за поясом у каждого, в доспехах, каких ни один из англичан не видывал прежде ни в одном порту от Лиссабона до Гоа. Один из гребцов, привстав на баке, забыл даже про весло, беззастенчиво разглядывая незнакомые лица и оружие, а рулевой шлюпки, судя по всему, старший над остальными, беспокойно покосился на английский барк, будто прикидывая, не стоит ли поднять тревогу прежде, чем выяснится, кто перед ним — какие-то туземцы или замаскированная угроза. Ещё большее замешательство обнаружилось на палубах соседних судов несколько позже, когда Дмитрий, закончив утренние распоряжения, сам поднялся на шканцы, чтобы встретить прибывшую шлюпку: голландские матросы на флейте, побросав дела, откровенно глазели в его сторону, переговариваясь между собой, а один из португальских офицеров каракки, вооружившись подзорной трубой, разглядывал его с тем нескрываемым, почти детским любопытством, с каким смотрят на диковину, привезённую с другого края света. Дмитрий понимал причину этого внимания без всяких объяснений: от простого матроса или даже европейского капитана он отличался теперь многим: богато расшитым, тёмно-синим кимоно с гербом дома Сакакибара и двумя клинками тонкой ковки за поясом — оружием, куда более дорогим и искусным, чем то, что носили его воины, — но именно эта малая разница, помноженная на самураев вставших полукругом в боевой готовности вокруг своего господина, превращала его в глазах случайных свидетелей в фигуру, какой прежде не видывали ни в одной европейской гавани к югу от экватора. Ротгирс, заметив направление взглядов с соседних кораблей, не удержался от сухой усмешки.

— Готовьтесь, Дзимитори-сан, что в ближайшие дни к нам будут захаживать гости — не столько за товаром, сколько из чистого любопытства. Слух о посольстве из страны, что торгует мечами вместо пряностей, разнесётся по этой бухте быстрее, чем мы успеем набрать воды.

Дмитрий, стоя на палубе и разглядывая берег, впервые за многие месяцы почувствовал не то смятение первооткрывателя, что охватывало его прежде у чужих берегов, а нечто похожее на спокойное узнавание — здесь, у подножия горы, привычная жизнь моряков всех наций текла размеренно и деловито, как на любой оживлённой пристани. И всё же то, что для голландских и английских матросов было делом привычным, для его дружины — двадцати воинов, ни разу прежде не покидавших пределов Японских островов, — обернулось потрясением, какого Дмитрий, признаться, не предвидел в полной мере.

Первым не выдержал молодой Сабуро, стоявший в дозоре у левого борта: увидев стадо антилоп, пасшихся на дальних склонах горы, — некрупных, рыжевато-серых животных с изогнутыми рожками, — он выронил алебарду и, позабыв о всяком приличии, закричал остальным, показывая пальцем на берег. Хатта, старший над младшими воинами дружины, человек степенный и немногословный, за месяцы плавания привыкший держать лицо бесстрастным даже во время шторма, на этот раз тоже не сумел скрыть изумления, когда у самой воды, среди прибрежных скал, они разглядели целую колонию так называемых африканских очковых пингвинов—такое название, птицы получили из-за характера узора на голове: вокруг обоих глаз у них шли яркие розовато-белые участки голой кожи, окаймленные чёрным оперением, что со стороны выглядит точь-в-точь как надетая оправа очков.— но для не видевших их раньше самураев они выглядели то ли птицами, то ли рыбами, —как выразился