Северный ветер - Алекс Крэйтон

и не разобрал ни слова по-португальски, понял без перевода: в письме этом не было ни картографических пометок, ни торговых расчётов, — лишь несколько коротких строк, какие пишет человек, не уверенный, доживёт ли до следующей стоянки, своей жене и детям, оставшимся в далёкой Лиссабонской гавани. Ротгирс, откашлявшись, вернул письмо на прежнее место с той же бережностью, с какой прежде разворачивал его, и долго потом молчал, стоя у камня.

— Вот для чего это место, Дзимитори-сан, — сказал он наконец. — Не для торговых донесений, хотя и для них тоже. А для того, чтобы человек, ушедший на край света, знал: пусть весть его будет идти год, два, а то и три, но она однажды дойдёт. Море отбирает у моряка многое — но не отбирает надежды оставить весточку тем, кто ждёт.

Именно тогда Дмитрий и решил окончательно то, о чём думал ещё с той минуты, как впервые увидел издалека плоскую вершину Столовой горы: он тоже оставит здесь письмо — для О-Тиё, для Кэнскэ и Юки, для маленького Ичиро, которого, покидая Урагу, он в последний раз видел на руках у матери, ещё слишком маленьким, чтобы запомнить лицо отца.

Написать он решил не сам — не потому, что не владел достаточно кистью и знаками, но потому, что письмо это, предназначенное для О-Тиё, женщины благородного происхождения, заслуживало руки более твёрдой и учёной в каллиграфии, чем его собственная, всё ещё хранившая в движениях кисти нечто от неуверенности иноземца. Сирокани, за месяцы плавания успевший не раз удивить Дмитрия и своей памятью, и прилежанием корабельного писаря, отнёсся к просьбе с тем волнением, какое приличествует случаю.

— Вы уверены, Дзимитори-сан, что желаете доверить эти слова мне? — спросил юноша, разворачивая на плоском камне лист рисовой бумаги, припасённой ещё в Урага для официальных донесений сёгунату. — Ведь это письмо не для чужих глаз, а для сердца госпожи О-Тиё.

— Именно потому и доверяю тебе, Сирокани, — ответил Дмитрий. — Ты видел весь этот путь своими глазами. Ты знаешь, чего мне стоило решение идти на юг вместо севера. Пусть слова будут моими, но пусть твоя рука выведет их так, как подобает писать хатамото, — так, чтобы О-Тиё, читая, не тревожилась за мою учёность, а тревожилась, если уж придётся, лишь за мою судьбу.

Диктовал Дмитрий долго, подбирая слова с той же тщательностью, с какой прежде подбирал слова для переговоров с Айн-э-куру или для доклада сёгуну, — но здесь, впервые за многие месяцы, тщательность эта происходила не из расчёта, а из простого, неприкрытого желания, чтобы каждое слово дошло до адресата именно так, как оно рождалось в сердце. Он писал о том, что путь оказался длиннее и опаснее, чем предполагалось ещё в проливе у Карафуто, — но писал так, чтобы не напугать, а лишь подготовить: два капитана, сведущие в морском деле куда больше его самого, единодушно рассудили, что дорога через тёплые моря, хоть и дальше вёрстами, надёжнее студёного северного хода, где кораблям грозили льды и цинга. Он писал о том, что видел айнов и нивхов, эвенов и малайцев, что стоял у подножия горы на самом краю Африки, где южный крест светит вместо привычной Полярной звезды, — и что каждая пройдённая миля, сколь бы длинной ни казалась дорога, приближает его к дому, а не удаляет от него. Он просил Кэнскэ помнить наставления учителя фехтования и не давать воли гордыне, свойственной юным самураям. Он просил передать Юки, что отец не забыл своего обещания привезти ей нечто невиданное — и что южные земли, где он теперь стоит, полны таких диковин, каких не видывала ни одна девочка в Эдо. А про маленького Ичиро он просил лишь одного: чтобы, когда мальчик подрастёт достаточно, чтобы понимать слова, О-Тиё рассказала бы ему, что отец его в год его рождения ушёл не для того, чтобы оставить семью, а для того, чтобы вернуться к ней с честью, достойной памяти, которую сын однажды сможет разделить.

Сирокани писал долго, время от времени останавливаясь, чтобы подобрать более изящный оборот взамен простого, — и когда работа была окончена, Дмитрий, глядя на ровные, уверенные столбцы иероглифов, ощутил в груди тепло, какого не испытывал уже давно: словно часть его самого, самая сокровенная и незащищённая, вот-вот отправится в путь отдельно от него самого, минуя все шторма и мели, что ещё ждали впереди.

Письмо завернули в двойной слой промасленной холстины, как учил Ротгирс, а сверху, на отдельном куске бумаги, по настоянию голландца написали по-голландски короткую надпись — для тех капитанов, что могли и не знать японской грамоты: «Доставить любому кораблю Голландской Ост-Индской компании, следующему через Батавию к японской фактории Дэдзима. Просьба передать в дом хатамото Дзимитори в Эдо, супруге его, госпоже О-Тиё». Ротгирс, ознакомившись с надписью, одобрительно кивнул.

— Голландцы народ торговый, но не бессердечный, Дзимитори-сан. Такое письмо, да ещё от посланника сёгуна, дойдёт вернее иного казённого донесения — я своих соотечественников знаю: где выгода торговли соприкасается с добрым делом, там уж наши шкиперы своего не упустят, а доброе дело и подавно исполнят с охотой, лишь бы после было чем похвастать в амстердамской пивной.

Свёрток уложили под камень последним, поверх голландских донесений и полустёртых от времени португальских грамоток, а сверху, для верности, Дмитрий по совету Ротгирса вырезал на самом валуне короткую пометку — название обоих кораблей, дату стоянки и слово «Ниппон», выведенное вперемешку латинскими и японскими знаками, — чтобы всякий, кто прочтёт надпись после них, знал: здесь, у подножия этой горы, прошли не только голландские флейты да португальские каракки, но и посланники далёкой восточной страны, о существовании которой большинство капитанов, бросавших якорь в этой бухте, доселе даже не подозревали.

Стоянка у мыса длилась одиннадцать дней — дольше, чем рассчитывал поначалу Манн, но короче, чем хотелось бы уставшей от долгого перехода команде: Ротгирс, оглядев отремонтированные корпуса и полные трюмы, объявил однажды утром, что дальнейшее промедление лишь съедает драгоценные недели попутного ветра, — и на двенадцатый день, простившись с якорной стоянкой и пастухами-койкоин, приходившими провожать невиданные корабли до самого последнего дня, «Святой Михаил», «Северная Звезда» подняли паруса и вышли в Атлантический океан.

Первую неделю пути погода благоприятствовала им как никогда прежде: ровный юго-восточный пассат, тот самый, что вот уже столетие помогал каракам и флейтам обходить африканское побережье с юга на север, нёс корабли вперёд с той упрямой размеренностью, что позволяла команде наконец вздохнуть после