Северный ветер - Алекс Крэйтон

поредевший такелаж грозит и вовсе оставить их беспомощными посреди открытого океана, предпочли не рисковать дальнейшим сражением. Барк резко отвернул, ложась на новый курс, и, отстреливаясь напоследок беспорядочными, уже не прицельными залпами, начал стремительно удаляться, пока не растворился на горизонте так же незаметно, как появился двумя днями раньше.

На «Северной Звезде», как выяснилось после боя, погиб один матрос-голландец, придавленный обломком рухнувшей реи, и ещё четверо получили ранения различной тяжести; на «Святом Михаиле» обошлось без смертей, хотя один из воинов дружины, молодой Сабуро, тот самый, что первым заметил антилоп на склонах Столовой горы, получил глубокую рану щепой в плечо — рану болезненную, но, по заверению корабельного лекаря, не грозившую увечьем при должном уходе.

Дмитрий, обходя палубу после боя и видя, как матросы обеих национальностей, японцы и европейцы, вместе перевязывают раненых и растаскивают обломки такелажа, ощутил вдруг с особенной, почти пронзительной ясностью то, что прежде понимал лишь умозрительно: страх смерти, испытанный вместе, роднит людей крепче любых торжественных клятв. Хатта, поймав его взгляд, коротко поклонился — без слов, но в этом поклоне читалась благодарность за то доверие, что Дмитрий выказал дружине перед боем, и молчаливое обещание, что доверие это не окажется напрасным впредь.

— Хорошо дрались твои люди, Дзимитори-сан, — сказал вечером Ротгирс, когда оба капитана и Дмитрий собрались в каюте, чтобы обсудить повреждения и наметить дальнейший путь. — Признаться, я опасался, что самураи, привычные к клинку, оробеют перед пушечным дымом. Ошибся, и рад этой ошибке.

— Они не воевали прежде на море, — согласился Дмитрий, всё ещё чувствуя в теле то особое, тяжёлое опустошение, что накатывает на человека после отступившей опасности. — Но страх, испытанный однажды на суше, ничем не отличается от страха, испытанного на палубе. И оба раза лекарство одно — не поддаться ему первым.

Манн, разливая по чаркам можжевеловую водку из давно початой бутылки, кивнул с той сдержанной похвалой, какая и приличествует бывалому капитану.

— Что ж, будем считать это боевым крещением вашей дружины в водах, для них прежде неведомых. Дальше, за экватором, снова пойдут пассаты, спокойные и попутные, — с месяц, а то и меньше, и мы увидим наконец берега Европы. Но помяните моё слово: в открытом океане расслабляться рано никогда, покуда не бросишь якорь в доме гавани.

Дмитрий, поднимая свою чарку в свете корабельного фонаря, думал уже не о минувшей опасности, а о том свёртке, что остался лежать под приметным камнем у подножия далёкой африканской горы, — о письме, что теперь, быть может, уже нашло своего первого посредника среди голландских капитанов, идущих на восток, к Батавии и далее, к Дэдзиме, — письме, которое однажды, через месяцы, а то и годы, ляжет в руки О-Тиё, и она, развернув старательно выведенные Сирокани столбцы иероглифов, узнает наконец, что муж её жив, что путь его хоть и удлинился многократно против прежних расчётов, но не прервался, и что каждая пройдённая миля, включая и эту, отмеченную грохотом пушек и запахом порохового дыма, была лишь ещё одним шагом на долгой дороге, ведущей его домой.

За кормой «Святого Михаила» темнел океан, безбрежный и равнодушный к людским тревогам, а впереди, за невидимой пока чертой экватора, лежал путь на север — к пассатам, к берегам далёкой Европы, а оттуда, если Бог, как говорил Ротгирс, будет милостив к их парусам, — и к северным воротам Московии, куда посланник сёгуна и императора Дзимитори-сан стремился уже который месяц через штормы и величавую мощь трёх океанов.

Глава 10

Город на воде

Экватор пересекли на рассвете тридцать первого дня плавания от острова Святой Елены — и хотя оба капитана, прикидывая курс по звёздной карте вместе со штурманами понимали, что означенная линия существует лишь в расчётах картографов, а вовсе не прочерчена на самой воде золотой нитью, но старая привычка европейских моряков отмечать этот переход не позволила обойтись без церемонии и сейчас.

— Не вздумайте отказываться, от этой традиции Дзимитори-сан, — предупредил Манн накануне вечером, разливая по кружкам разбавленный ром для команды. — Морской закон древнее королевского: кто впервые пересекает линию, платит выкуп владыке пучины, будь он хоть посол, хоть епископ. Я сам в юности заплатил дважды — один раз монетой, другой раз ведром забортной воды за шиворот, когда монеты не оказалось под рукой.

Наутро на палубе «Святого Михаила» разыгралось действо, каких Дмитрий не видел прежде ни в одной из двух своих жизней: боцман, обмотавшись рваной парусиной наподобие мантии и увенчав голову короной, сплетённой из просмолённых концов каната, объявил себя «владыкой Нептуном, государем всех солёных вод», и потребовал от новичков — а таковыми оказались все двадцать самураев дружины и сам Дмитрий ни разу прежде не пересекавших эту невидимую черту, — либо откупиться, либо принять «морское крещение». Хатта, выслушав перевод Сирокани с тем невозмутимым достоинством, с каким прежде выслушивал распоряжения сёгунских чиновников, коротко посовещался со своими людьми и объявил, что дружина примет обряд как есть, не откупаясь монетой, — воину не пристало избегать испытания, каким бы нелепым оно ни казалось на первый взгляд.

Зрелище вышло — по общему признанию и голландцев, и англичан, — самым весёлым за весь долгий переход: двадцать самураев и вместе с ними Дмитрий, чтобы быть со своей командой, вымазанных сажей и рыбьим жиром пополам, один за другим окунались с головой в бочку с забортной водой под гогот всей команды, а после, отфыркиваясь и отряхиваясь, как мокрые псы, к общему изумлению не выказывали ни малейшей обиды, но напротив, подходили друг к другу с той сдержанной весёлостью, что рождается у людей, вместе прошедших нечто испытующее, пусть и шуточное. Молодой Сабуро, ещё не вполне оправившийся после раны, полученной в бою с пиратами, выпросил себе право искупаться наравне со всеми, заявив, что рана в плечо не мешает голове принять положенное омовение, — и когда просьбу удовлетворили, воин вынырнул из бочки с таким торжествующим рёвом, что даже обычно суровый Хатта не сдержал усмешки.

За экватором, как и обещал Манн, снова задули ровные пассаты, и следующие недели прошли в том размеренном, почти убаюкивающем ритме открытого океана, что позволяет команде латать паруса, чинить снасти и коротать вечера за байками, не тревожась о ближайшей опасности.

Азорские острова прошли стороной, не заходя на них, — Манн торопился, ссылаясь на то, что августовские шторма у берегов Бискайи не любят промедления, — и когда однажды утром, спустя