Северный ветер - Алекс Крэйтон

клерков, изрядно взволнованному оказанной честью, — превратилась для Дмитрия в череду открытий, каждое из которых по-своему сталкивало в его сознании два несовместимых, казалось бы, взгляда: взгляд человека из будущего, для которого многое было объяснимо и предсказуемо, и взгляд человека, три года учившегося видеть мир по-японски, для которого европейский беспорядок казался порой столь же чужим, сколь и самим самураям дружины.

На площади Дам, у самого подножия внушительного здания ратуши, чьи размеры и роскошь убранства не уступали, пожалуй, иным замкам, какие Дмитрию доводилось видеть в Японии, кипела торговля — но торговля эта, в отличие от чинной, размеренной японской ярмарки, где всякий товар лежал разложенным по строгому порядку, являла собой оглушительное, почти хаотичное многоголосие: зазывалы выкрикивали цены на сельдь и полотно, шарманщик наигрывал незамысловатую мелодию в надежде на монету, а чуть поодаль, у стены собора Ньиве Керк, торговец книгами разложил на раскладном лотке добрую сотню тонких, дешёвых брошюр — свежих печатных листков с новостями, что, как объяснил клерк, продавались едва ли не через день по всему городу.

— Что это за листки? — спросил Дмитрий, беря в руки один из образцов — грубо отпечатанный лист с гравюрой, изображавшей морское сражение, и колонками мелкого текста под ней.

— Курант, господин посланник, — с готовностью пояснил клерк. — Ведомость новостей. Печатается еженедельно, а то и чаще — о войнах, о ценах на товар, о прибытии кораблей. Вот, извольте видеть, — он ткнул пальцем в заголовок, — не далее как на прошлой неделе писали о делах в Германии, а неделей раньше — о войне в Московии, где поляки взяли было столицу, да не удержали.

Дмитрий, вглядываясь в убористый готический шрифт, ощутил лёгкое, почти головокружительное потрясение — не от содержания заметки, которое он, не зная голландского в достаточной мере, разобрал лишь наполовину, а от самой мысли, что здесь, на этой захолустной по меркам его прежнего мира площади, уже существовало нечто, что он привык считать изобретением куда более поздних веков: регулярная, дешёвая, доступная простому горожанину пресса, что разносила вести о войнах и торговых сделках по всему городу быстрее, чем иной хатамото успевал получить донесение из соседней провинции.

— В Японии, — сказал он вслух Сирокани, протягивая юноше листок, — печать почти всегда — дело либо храма, либо двора: сутры, указы, редкие книги учёных мужей. Здесь же, гляди, любой торговец за медную монету может узнать, что творится за тысячу ри от его лавки.

Сирокани, разглядывая непонятные ему буквы с той же смесью почтения и растерянности, с какой сам Дмитрий разглядывал в первые месяцы японские иероглифы, покачал головой.

— Печатное слово, доступное всякому уличному торговцу, — задумчиво произнёс он. — В Эдо такое сочли бы опасным, Дзимитори-сан. Всякий, кто умеет читать, начинает мнить о себе слишком много.

— Может быть, потому здешние города и не похожи на японские, — ответил Дмитрий. — Здесь мнить о себе слишком много — дело привычное едва ли не для каждого второго горожанина.

Ещё большее изумление, его ожидало дружину чуть дальше, у самого моста через один из внутренних каналов, где размещалась контора нотариуса, а рядом с ней, за стеклянной витриной мастерской, выставлены были на всеобщее обозрение несколько диковинных механизмов — часы с открытым устройством хода, где под стеклянным колпаком неустанно вращались медные шестерёнки, и рядом, чуть поодаль, оптическая труба и несколько пар очков в металлической оправе, разложенных на бархатной подушке.

— Хрустальные глаза, — пробормотал один из молодых воинов, зачарованно глядя на витрину. — Слышал я о таких от португальских купцов, но не думал увидеть воочию.

Хатта, подойдя ближе и вглядевшись в механизм часов сквозь стекло, обратился к Дмитрию с тем выражением, что нечасто появлялось на его суровом лице, — выражением искреннего, почти детского изумления.

— Дзимитори-сан, неужели эта машина и вправду отмеряет время сама, без помощи человека, без палочек благовоний, что сгорают за отмеренный срок?

— Именно так, Хатта-сан, — подтвердил Дмитрий, чувствуя внутри лёгкую, горько-сладкую усмешку человека из мира, где подобные механизмы давно превратились в бесполезную безделицу на запястье, немыслимую прежде роскошь ремесленной мысли, что здесь, в этом веке, всё ещё стоила состояния и вызывала подлинное благоговение. — Пружина внутри, туго закрученная, разжимается медленно, равномерно — и шестерёнки, что вы видите, отсчитывают это движение долями часа. В моём… — он на миг запнулся, как случалось с ним всякий раз, когда разговор невольно подводил его к признаниям, каких он не мог себе позволить, — в дальних землях, о которых мне доводилось слышать, такие механизмы носят с собой в кармане, малые, точно табакерка.

Хатта, приняв это объяснение с той же серьёзной невозмутимостью, с какой принимал прежде рассказы Дмитрия о морских течениях или иноземных обычаях, покачал головой — не с недоверием, но с той тихой готовностью удивляться, что за месяцы плавания успела стать в дружине едва ли не привычкой.

Однако не механизмы и не печатные листки поразили воинов Дмитрия сильнее всего в тот первый амстердамский день, а зрелище куда более простое и вместе с тем куда более тревожное: нищие. У самой паперти Ньиве Керк, где толпились богомольцы, входившие и выходившие из собора, сидело с полдюжины калек и убогих — безногий солдат на низкой тележке, слепая старуха с протянутой чашкой, ребёнок с изуродованным оспой лицом, — и каждый из них, завидя проходящих мимо самураев в дорогих доспехах, тянул руки с тем отчаянным, ничем не прикрытым видом нужды, какого дружина, привыкшая к более сдержанному, скрытому от посторонних глаз японскому обхождению с бедностью, не встречала прежде в столь откровенном обличье.

— В Эдо просящих милостыню тоже хватает у храмовых ворот, — заметил один из младших воинов, — но чтобы вот так, рядом с богатым домом, где стёкла во всю стену… Разве эти бурухемастэр ( имея в виду голландских бургомистров на японский манер)не совестятся такого соседства?

— Здесь, — ответил Дмитрий, помедлив, подбирая слова так, чтобы не солгать и не сказать слишком много, — богатство и нищета соседствуют теснее, чем где бы то ни было в мире, какой я знаю. Может быть, потому что торговля здесь свободнее, чем в любой другой земле, — а свобода наживать состояние всегда идёт об руку со свободой его растерять.

Клерк, сопровождавший гостей, поспешил, впрочем, увести разговор в сторону, явно не желая, чтобы столь именитые гости составили о городе неверное, по его мнению, впечатление, —