Северный ветер - Алекс Крэйтон

в Эдо, а тот, что пробирает до костей даже сквозь самую тёплую одежду, и солнце, что летом там вовсе не заходит за горизонт неделями напролёт, а к осени, напротив, прячется на долгие сумеречные часы. Прикажите закупить здесь, в Амстердаме, тёплые шерстяные плащи и меховые рукавицы для всей дружины — то, что годилось на юге Африки, не согреет самурая в Белом море.

— Значит, — задумчиво произнёс Сирокани, до того молча слушавший разговор капитанов, — солнце, что не заходит неделями, — это не сказка мореходов, а правда?

— Чистая правда, юноша, — подтвердил Манн с лёгкой улыбкой. — И когда вы увидите её своими глазами, поверьте, это удивит вас куда сильнее любых амстердамских диковин — часов, стёкол и печатных листков разом.

На второй день пребывания в городе— Дмитрия, обоих капитанов и десяток отобранных Хаттой воинов дружины — пригласили на светский раут в ратушу, что высилась над площадью Дам всей тяжестью тёсаного камня, точно каменный корабль, севший на мель посреди города. Остальным членам команды и воинов велено было остаться при кораблях, чтобы не оставлять «Святой Михаил» и «Северную Звезду» вовсе без охраны.

Внутри, куда процессию провели через высокие двойные двери, охраняемые алебардщиками из числа бюргеров — в накрахмаленных воротниках и зеркально вычищенных кирасах — синхронно сдвинули длинные алебарды салютуя высоким гостям. Дмитрий и остальные с любопытством скользнули взглядом по их пышным рукавам так называемых винных камзолов, названных так из-за цвета—глубокого, густого оттенка красного или даже тёмно-бордового, с благородным коричневатым или фиолетовым отливом, напоминающим красное вино из Бургундии или Бордо. Шикарным шляпам с перьями и шёлковым кистям у стальных лезвий алебард: эта стража выглядела скорее как богатая выставка амстердамского купечества, чем настоящая военная угроза.

Дмитрия и остальных поразил не столько размер палат — залы в замках Хидэёси или Иэясу видывали пространства и попросторнее, — сколько убранство: пол, выложенный чередующимися чёрными и белыми мраморными плитами наподобие гигантской шахматной доски; стены, увешанные полотнами в тяжёлых золочёных рамах, где сумрачные, почти чёрные фоны выхватывали из тьмы отдельные лица бургомистров прежних созывов, точно сама живопись училась экономить свет; и огромная бронзовая люстра под потолком, утыканная десятками свечей, что при свете дня стояли незажжёнными, но одним своим числом красноречивее любых слов свидетельствовали о богатстве города.

Бургомистр — грузный, краснолицый, господин лет пятидесяти, по имени, как удалось разобрать Дмитрию через перевод Ротгирса, мингер Хёйгенс — сопровождала его целая свита регентов с супругами, и весь этот амстердамский двор, если позволительно было назвать двором собрание торговцев и судовладельцев, поразил Дмитрия своей нарочитой, почти монашеской строгостью наряда: мужчины поголовно были облачены в чёрное сукно тонкой выделки — строгие, приталенные дублеты с узкими рукавами и валиками на плечах, застёгнутые на добрую дюжину обтянутых тканью пуговиц, — и над каждым воротом торчал широкий, туго накрахмаленный брыжжи, огромный, как жёрнов, плоёный воротник, какой делал головы его владельцев похожими на блюдо с поданной на нём головой Иоанна Крестителя. Сам бургомистр отличался от прочих разве что толстой золотой цепью на груди — знаком должности — да пером на широкополой чёрной шляпе, которую он, впрочем, тотчас снял, приветствуя гостей.

— Господа регенты не поверят собственным глазам, — произнёс Хёйгенс, оглядывая выстроившуюся дружину с тем же нескрываемым любопытством, что и портовая толпа днём раньше, только облечённым в куда более учтивые слова, — доведись им прежде услышать об этом визите не из моих уст, а из уличных пересудов. Прошу вас, господин посланник, присаживайтесь — и расскажите нам, чем живёт двор столь дальней державы, о какой добрая половина здесь присутствующих прежде знала лишь по рассказам капитанов, ходивших через Батавию.

Жёны регентов, стоявшие чуть поодаль тесной, шушукающейся группой, разглядывали Дмитрия и его спутников с ещё большей откровенностью, чем сами регенты: чёрные, наглухо закрытые платья до пола, из-под которых виднелись лишь носки туфель, увенчаны были такими же плоёными воротниками, только чуть меньшего размаха, да белоснежными кружевными чепцами, из-под которых не выбивалось ни единого волоска, — наряд, показавшийся Дмитрию строгим до аскетизма, если вспомнить пышные, шитые золотом кимоно, в каких являлись ко двору сёгуна знатные японки. Одна из дам, чуть смелее прочих, шёпотом спросила у соседки, отчего «японский посол» так мало похож на японца, в отличие от его воинов?— Но поймав на себе взгляд Дмитрия, тотчас смутилась и спрятала лицо за веером.

Разговор, начавшийся с обычных для таких приёмов расспросов о климате, товарах и придворных обычаях далёкой Японии, потёк было привычным, накатанным для этого времени путём.

Дмитрий, отвечая через перевод Ротгирса, подбирая слова с той же осторожностью, с какой поднимался когда-то по служебной лестнице сёгунского двора.— Пока один из регентов, худой старик с живыми, любопытными глазами, не задал вопрос, заставивший Дмитрия внутренне подобраться.

— Простите мою дерзость, господин посланник, — произнёс старик, — но я слышу не японскую речь, а английскую в переводе вашего капитана Ротгирса. Вы так хорошо знаете английский? Впрочем это неудивительно, прошу простить мою бестактность, но и лицом вы, при всём уважении к вашему платью, не похожи на тех японцев, каких мне доводилось видеть на гравюрах у иезуитов. Откуда вы родом, если не в обиду будет спрошено?

По зале прошёл тихий, любопытствующий шёпот — вопрос, судя по всему, давно вертелся у многих на языке, но никто прежде не решался задать его напрямую, — и Дмитрий, ощутив на себе разом добрую дюжину выжидающих взглядов, ответил после недолгой паузы, тщательно подбирая каждое слово.

— Вы весьма наблюдательны, почтенный регент. Я родился не в Японии, а на Руси — в землях царя московского, — хотя судьба и оставшиеся за спиной годы сделали меня в Японии тем, кем вы видите меня сейчас.

Ответ этот произвёл на собрание впечатление куда более сильное, нежели любой из прежних рассказов о японских обычаях: бургомистр Хёйгенс, только что поднёсший к губам кубок с вином, замер на полпути, а по рядам регентов и их жён прокатился гул изумлённых восклицаний — «московит!», «русич на японской службе!» — сложившийся в сплошной, не сразу утихший гомон.

— Московит! — воскликнул наконец сам Хёйгенс, отставляя кубок. — Признаться, господин посланник, за все годы, что наша компания торгует с царством Московским через Архангельский город, мне доводилось слышать о московитах многое — но чтобы московит достиг чести хатамото при дворе японского владыки… Скажите, ради всего святого, каким же образом уроженец московских земель поднялся до столь высокого сана