Северный ветер - Алекс Крэйтон

тростью в сторону Дмитрия, — да полно, точно ли это японец, а не ряженый матрос, что вырядился в шёлк да нацепил на пояс пару кривых клинков ради потехи почтенной публики? В прошлом году у гавани один пройдоха выдавал себя за персидского принца, покуда его не разоблачили за пьяной игрой в кости.

По толпе прокатился смешок, кто-то одобрительно поддакнул — сомнение, судя по всему, разделяли многие, — и Дмитрий, уловив общий смысл сказанного скорее по тону, чем по словам, почувствовал, как за спиной у него едва заметно напрягся Хатта: старый воин, не понимавший по-голландски ни звука, тем не менее безошибочно различил в интонации незнакомца насмешку и рефлекторно чуть сместил вес на переднюю ногу — жест, за месяцы плавания ставший Дмитрию знакомым до автоматизма и означавший готовность немедля шагнуть вперёд, случись господину в чёрном камзоле позволить себе нечто большее, чем слова.

— Не извольте гневаться, добрый господин, — ответил Ротгирс с той ленивой, чуть насмешливой невозмутимостью, что неизменно появлялась у него при разговоре с чрезмерно бойкими на язык горожанами, — но перед вами не ряженый матрос, а хатамото и полномочный посланник сёгуна Японии, шедший до этих берегов из Ураги без малого полгода, через мыс Доброй Надежды и воды трёх океанов. А клинки эти — не потеха для ярмарки: одним таким мечом здешний кузнец с Ниувендейка распрощался бы с собственной наковальней прежде, чем понял бы, что случилось.

— Из Японии! — вновь ахнул, кто-то в толпе, и слово это, подхваченное десятками голосов, покатилось по пристани быстрее, чем сами корабли успели спустить сходни, вытесняя недавнюю насмешку жадным, почти детским любопытством. Господин в чёрном камзоле, впрочем, сдаваться не спешил и, склонив голову набок, оглядел Дмитрия с ног до головы придирчивым взглядом человека, привыкшего проверять товар прежде, чем платить за него монетой.

— Хорошо, положим, вы говорите правду, — произнёс он уже иным, куда менее насмешливым тоном. — Но скажите тогда, любезный посланник, если вы и вправду прошли такой путь, — правда ли, что в вашей земле воину дозволено казнить простолюдина одним ударом клинка, ежели тот его чем-то прогневит? Мне рассказывал об этом один капитан, ходивший через Батавию, и я, признаться, полагал это матросской байкой, каких на здешних пристанях можно наслушаться в достатке.

Дмитрий, выслушав вопрос в переводе капитана Ротгирса, ответил не сразу — усмехнулся про себя тому, с какой неизменной цепкостью самая пёстрая и разноязыкая толпа на свете отыскивала в разговоре именно те подробности, что щекочут воображение сильнее прочих, — и ответил со всей возможной сдержанностью, какой научился за три года жизни в Японии.

— В моей земле, почтенный господин, воину дозволено многое, чего не дозволено простолюдину, — это правда. Но правда и то, что за неправедно пролитую кровь воин отвечает своей головой не менее сурово, чем простолюдин — своей. Закон суров к обеим сторонам, лишь мерит их разной мерой. Но кроме этого, согласно устоям, воин-самурай может отрубить голову мечом любому простолюдину, если тот недостаточно низко и вежливо поклонится ему, либо по другому проявит своё неуважение. Поэтому не хочу, чтобы мои слова прозвучали, как угроза, но сопровождающие меня самураи обнажат свои мечи против любого, кто попытается оскорбить или как-то задеть меня или кого-то из них.

Ответ этот, переданный по цепочке от него на английском Ротгирсу, а он перевёл это на голландский— толпе. И это сразу вызвало новый гул одобрительных и удивлённых возгласов, а сам господин в чёрном камзоле, удовлетворённо кивнув, представился наконец членом городского магистрата и, отвесив уже вполне учтивый поклон, поспешил прочь — без сомнения, доложить о неожиданной новости бургомистру прежде, чем тот услышит её от кого-то другого.

Дмитрий, сходя по трапу на пристань в сопровождении Хатты и десятка воинов, шедших позади него тем строгим, отработанным до автоматизма порядком, каким полагалось сопровождать хатамото на любой чужой земле, впервые за долгие месяцы почувствовал себя не путешественником, ступающим на неведомый берег, а — как ни странно это было признавать самому себе — почти туристом, разглядывающим декорацию исторического фильма, ожившую и обретшую запахи, звуки и толчею настоящего города. Запах здесь стоял особый, ни на что не похожий из всего, что довелось нюхать прежде: смесь дёгтя, рыбы, конского навоза, свежего хлеба из ближайшей пекарни и того сладковатого, тяжёлого духа гниющих в каналах отбросов, что не могла заглушить никакая торговая суета.

— Как здесь можно дышать? — тихо спросил один из молодых воинов дружины, прикрывая нос рукавом, и Хатта, услышав, коротко одёрнул его строгим взглядом — не время и не место для подобных замечаний перед лицом чужеземцев, — но Дмитрий, услышавший тот же вопрос, лишь усмехнулся про себя: запах европейского города семнадцатого века и вправду разительно отличался от аккуратных, метущихся улочек Эдо, где само понятие городской чистоты воспринималось как дело чести квартала, а не забота отдельных горожан.

Впервые он смотрел на так называемую 'колыбель цивилизации" — как гордо именовали, тогда свои города европейцы, не как человек из 21 века, а как человек, какой три года прожил в Японии и научившийся смотреть на мир уже другими глазами. И всё же кое-что его удивило и заинтересовало— и это была не архитектура домов с водяными каналами, а стекло: огромные, во всю стену, окна амстердамских бюргерских домов, настоящим прозрачным стеклом в частом свинцовом переплёте, сквозь которое можно было разглядеть внутреннее убранство комнат так же ясно, как сквозь открытую дверь.

— В моём доме, в Эдо, — заметил он вслух, обращаясь больше к самому себе, чем к Сирокани, шедшему рядом, — окна затянуты рисовой бумагой, что впускает свет, но скрывают тех, кто внутри. Здесь, кажется, никто не боится, что чужой взгляд заглянет в его дом.

— Может быть, — отозвался Сирокани, приглядываясь к очередному окну, за которым виднелась хозяйка дома, склонившаяся над шитьём, — им попросту нечего скрывать. Или, — юноша задумался на миг, — они настолько горды своим достатком, что желают, чтобы весь квартал видел, как богато у них внутри.

Замечание оказалось метче, чем сам Сирокани, вероятно, предполагал.

Как объяснил позже Ротгирс, амстердамские бюргеры и вправду держали окна незашторенными отчасти из соображений тщеславия — начищенная до блеска мебель, дорогие гобелены и картины на стенах служили таким же знаком достатка, выставленным напоказ прохожим, как богатое платье или карета.

Дальнейшую прогулку по городу — Ротгирс, отлучившись ненадолго уладить дела компании, поручил провести одному из младших