Северный ветер - Алекс Крэйтон

без малого пять месяцев после выхода из Ураги, вперёдсмотрящий с фок-мачты закричал знакомое всякому моряку «Земля!», закричал он не про очередной безымянный остров, а про меловые скалы, что вырастали из тумана по левому борту, точно белые крепостные стены неведомого исполина.

— Английский берег, — сказал Манн, не скрывая в голосе того особого волнения, что охватывает даже бывалого морехода при виде родных берегов после долгой разлуки. — Мыс Бичи-Хед, если я верно взял пеленг. Через два дня войдём в Узкое море, а оттуда — прямиком до Амстердама, если ветер не переменится нам назло.

Всё, что Дмитрий знал об этом континенте, было почерпнуто им когда-то в скупых строках школьного учебника истории да в разрозненных, наскоро просмотренных статей и фотографиях из интернета. И вот теперь, перед ним вырастал настоящий, дышащий, воняющий дёгтем и рыбой континент — не декорация из фильма, а живой, шумный, немытый мир, который предстояло не разглядывать мельком, а пройти насквозь, вдохнуть, вытерпеть и запомнить. Что-то в груди сжалось от этой мысли—сложное, не имеющее короткого названия чувство человека, которому судьба, отобрав прежнюю жизнь без остатка, вдруг предложила взамен встречу с миром, что прежде существовал для него лишь на плоском стекле экрана, — встречу подлинную, объёмную, пахнущую и осязаемую, какой не заменит никакая фотография.

Узкое море — тот самый пролив, что три века спустя назовут Ла-Маншем, — встретило корабли густым, промозглым туманом и таким оживлённым движением судов всех мастей, какого мало, кто видел даже у берегов Гоа: рыбацкие боты, каботажные когги, военные пинасы под флагами полудюжины держав сновали меж собой с той деловитой уверенностью местных вод, что выдавала многовековую привычку к тесноте.

— Куда ни глянь — паруса, — пробормотал Хатта, стоявший рядом с Дмитрием на шканцах. — В Эдо в гавани иной раз тесно бывает от рыбацких лодок в праздник. Но здесь, кажется, тесно всегда.

— Здесь, Хатта-сан, — ответил Дмитрий, — сходится вся торговля половины известного мира. Представь себе не одну гавань, а десяток гаваней разом, и в каждой — купцы десятка разных народов, что не могут между собой ужиться мирно и потому воюют чаще, чем торгуют.

Хатта помолчал, вглядываясь в туманную даль, где смутно угадывались очертания чужого берега.

— Тогда странно, — сказал он наконец, — что такой богатый мир до сих пор не породил державы, что навела бы во всём этом порядок, как навёл его в Японии дом Токугава.

Дмитрий невольно улыбнулся — в словах старого воина звучала та же наивная убеждённость в превосходстве единого твёрдого порядка над хаосом раздробленности, что он не раз слышал от японских собеседников; объяснять же Хатте, что этот самый «беспорядок» через два столетия породит державы, каких мир прежде не видывал, было делом безнадёжным, и Дмитрий предпочёл смолчать, лишь покачав головой с тем сдержанным выражением, за которым дружина давно привыкла угадывать невысказанные, слишком сложные для перевода мысли своего господина.

Спустя четыре дня, миновав устье Зёйдерзе — обширного, мелководного залива, усеянного рыбацкими деревушками и ветряными мельницами, что вращались на горизонте, точно диковинные, неутомимые часовые, — «Святой Михаил» и «Северная Звезда» наконец втянулись в узкий фарватер, ведущий к самому сердцу голландской торговли, и Дмитрий, впервые за много месяцев увидевший настоящий, большой европейский город, замер у борта, не в силах отвести взгляда.

Амстердам открылся не сразу, а постепенно, слой за слоем, как разворачиваемый свиток: сперва — лес мачт, такой густой и обширный, что казался единым целым, будто корабельная верфь сама выросла из воды наподобие рощи; затем — черепичные крыши, теснившиеся друг к другу настолько плотно, что между ними едва угадывались узкие щели улиц; и наконец, когда корабли, убрав часть парусов, медленно вошли в гавань под лоцманской проводкой, — сам город целиком: узкие, высокие дома в четыре-пять этажей, поставленные впритык друг к другу с той расчётливой скупостью на землю, что выдавала цену каждого локтя городской почвы; шпили церквей, вздымавшиеся над черепицей острыми, точно клинки, силуэтами; и повсюду, куда ни глянь, — вода: не только гавань, но и прорезавшие сам город каналы, по которым сновали баржи, лодки и плоскодонные шаланды, гружённые бочками, тюками и корзинами так плотно, что казалось, ещё немного — и они пойдут ко дну прямо посреди улицы.

— Город стоит на воде, как остров Дэдзима, только в тысячу раз больше, — пробормотал Сирокани, не отрывая глаз от проплывающих мимо причалов. — Дзимитори-сан, неужели все эти дома не тонут в такой сырой земле?

— На сваях стоят, юноша, — ответил Ротгирс, подошедший к борту и, судя по выражению лица, не без гордости наблюдавший за произведённым на гостей впечатлением. — Под каждым домом — лес забитых в грунт брёвен, иные дома стоят на дюжине свай, иные — на полусотне. Голландец, покупая дом в этом городе, покупает вместе с ним и лес под водой, какого никогда не увидит.

Едва корабли пришвартовались у одной из длинных деревянных пристаней Ост-Индского двора — обширного комплекса складов, верфей и контор, что принадлежал Голландской Ост-Индской компании и высился над гаванью подобно небольшой крепости, — на пристань, привлечённая необычным зрелищем чужеземных парусов и ещё более необычным зрелищем вооружённых самураев на палубе, начала стекаться толпа: портовые грузчики, побросавшие тюки, торговки рыбой с корзинами на голове, зеваки всех сословий, наскоро прибежавшие поглазеть на диковину, о какой к вечеру, без сомнения, будет судачить весь город.

Реакция толпы, впрочем, разительно отличалась от той растерянности, что дружина встречала у Столовой бухты: здесь, в самом сердце мировой торговли, где на любой пристани можно было встретить купца из Московии рядом с купцом из Леванта, а матроса-малайца — рядом с матросом-шведом, диковинные гости вызывали не столько испуг, сколько жадное, почти профессиональное любопытство — того рода, с каким опытный купец разглядывает невиданный прежде товар, прикидывая в уме его возможную цену.

— Японцы! — выкрикнул кто-то в толпе по-голландски, и слово это, подхваченное десятками голосов, покатилось по пристани быстрее, чем сами корабли успели спустить сходни.

— Смотрите, самые настоящие японцы…

— Мне доводилось видеть в этом городе индийцев, персов и даже двух арапов, что служат пажами у бургомистра, — произнёс пожилой господин в добротном чёрном камзоле, протиснувшийся к самому краю пристани с той бесцеремонностью, что свойственна людям, привыкшим к почтению толпы, — но японца — ни разу, хотя слышал о них немало от капитанов, ходивших через Батавию.— Скажите, любезный, — обратился он к Ротгирсу, тыча