Северный ветер - Алекс Крэйтон

кто-то из молодых матросов, — чёрно-белые создания, что ковыляли по камням неуклюже, точно подвыпившие монахи, а затем без всякого предупреждения ныряли в воду и исчезали там с ловкостью, посрамившей бы иную рыбу.

— Тидори-но-бакэмоно, — пробормотал один из воинов, употребив слово, каким в его родной провинции называли морских оборотней из старых сказок, и его товарищи, вместо того чтобы посмеяться, лишь закивали серьёзно, будто и вправду допускали, что в этих далёких водах, где даже звёзды на небе стояли не так, как дома, вполне могли водиться существа из легенд.

Но не звери и не птицы поразили дружину Дмитрия сильнее всего в первый день стоянки. Когда к берегу, где матросы разбили временный лагерь, к ним приблизилась группа местных жителей — невысоких, поджарых людей с медно-тёмной кожей, одетых в накидки из шкур и звенящие бусы из ракушек, — среди воинов пронёсся негромкий, полный почтительного замешательства гул. Ни один из них, включая самого Дмитрия в его прежней, японской жизни последних лет, не видел прежде людей столь непохожих на всё, что почиталось привычным обликом человека, — не смуглых, как южные моряки-португальцы, не бледных, как голландцы, но тёмных особой, глубокой чернотой, странно роднившейся, впрочем, с обыкновенной человеческой мимикой, с обыкновенными улыбками и настороженными взглядами, что делало их, при всей внешней непохожести, до странного узнаваемыми.

— Койкоин, — пояснил Ротгирс, наблюдая за приближением группы с тем спокойствием бывалого человека, для которого удивление уже давно уступило место деловому расчёту. — Пастухи. Мы зовём их готтентотами — за звук, каким они прищёлкивают языком в собственной речи, хотя сами они себя так, разумеется, не называют. Народ не воинственный, торговать с нами привыкли давно — быков, овец меняют на железо да медь. Осторожнее только со скотом, что покупаете: этот народ умеет так спрятать хромую или больную скотину среди здоровой, что не всякий купец в Амстердаме разберёт подвох.

Торг, завязавшийся у самой кромки прибоя, шёл через нескольких голландских матросов, худо-бедно освоивших с десяток слов местного наречия за годы плаваний вдоль этих берегов, — и Дмитрий, наблюдая за происходящим со стороны, вновь, как и не раз прежде на этом долгом пути, поймал себя на мысли, что торговля, при всей несхожести языков и обычаев, оставалась везде одним и тем же древним, понятным без перевода ритуалом: недоверчивый взгляд, показной равнодушный жест, притворное нежелание уступить в цене — и наконец рукопожатие или иной знак согласия, за которым следовала общая, обоюдная радость сделки, состоявшейся к выгоде обеих сторон.

За неполную неделю стоянки в Столовой бухте команда обоих кораблей выменяла у пастухов-койкоин без малого два десятка молодых бычков и вдвое больше овец — часть тут же забили и засолили впрок, остальных оставили на палубе живыми, устроив временные загоны из корабельных досок, к вящему неудовольствию корабельного кока, вынужденного делить и без того тесную камбузную палубу с блеющей и мычащей живностью. Пресную воду набирали из чистого, стремительного ручья, сбегавшего с горы, — той самой, что голландцы называли Столовой за её плоскую, будто срезанную вершину, — и здесь же, воспользовавшись стоянкой, плотники обоих кораблей взялись за долгожданный ремонт: конопатили швы, разошедшиеся за долгие месяцы качки, меняли истёршиеся ванты, а корабельный кузнец, разложив на прибрежных камнях походную наковальню, весь день напролёт правил помятые за время южных штормов скобы и петли.

Дмитрию, который сам когда-то начинал в этом чужом для него мире простым плотником и до сих пор не разучился держать в руках рубанок, доставляло особое, почти забытое удовольствие взяться наравне с корабельными мастерами за починку обшивки «Святого Михаила» — и воины его дружины, глядя на то, как их господин, хатамото и посланник сёгуна, без всякой спеси орудует инструментом бок о бок с простыми матросами, лишь молча переглядывались между собой с той сдержанной гордостью, какую испытывает человек, служащий предводителю, не гнушающемуся честного труда.

— В Японии сказали бы, что хатамото, взявшийся за плотницкое дело, роняет своё достоинство, — заметил как-то Сирокани, наблюдая за работой Дмитрия с обычным своим любопытством. — А здесь, кажется, никто и не думает так.

— Здесь, Сирокани, — ответил Дмитрий, не отрываясь от работы, — море одно на всех: и на хатамото, и на простого матроса. Оно не спрашивает чинов, когда решает, потонет корабль или дойдёт до берега. А раз так — какая разница, чьими руками заделана течь, лишь бы заделана была надёжно?

Юноша долго молчал, обдумывая услышанное, а затем кивнул с той серьёзностью, что уже не раз удивляла Дмитрия в этом молодом, не по годам вдумчивом мальчишке.

О письмах под камнями Дмитрию рассказал ещё Ротгирс, когда корабли только приближались к бухте, — и на второй день стоянки, освободившись на пару часов от корабельных дел, Дмитрий вместе с голландцем и Сирокани отправился искать то самое место у подножия горы, где, по словам капитана, вот уже полвека моряки всех наций оставляли весточки для тех, кто пройдёт этим путём следом.

Место оказалось приметным без всякого труда: у большого, плоского валуна, лежавшего в тени раскидистого молочая с толстыми, мясистыми листьями, земля была утоптана сотнями ног, приходивших сюда прежде, а сам камень испещрён вырезанными на нём именами кораблей, датами и инициалами — «V. O. C. 1601», «Golden Hind», «Nossa Senhora da Graça 1587» — надписи, наползавшие одна на другую за десятилетия, точно летопись, высеченная не пером, а терпеливым морским ножом.

— Поднимите камень с осторожностью, — предупредил Ротгирс, указывая на приметную трещину сбоку валуна. — Иногда под ним оставляют не только письма, но и предупреждения о мелях или пиратах — если такое найдётся, читать в первую очередь, а уж после — личные весточки.

Под камнем, завёрнутые в промасленную холстину и переложенные сухой травой для защиты от сырости, лежали с десяток свёртков — иные совсем свежие, судя по нетронутой смоле на печатях, иные пожелтевшие и полуистлевшие от долгого лежания. Дмитрий, разворачивая один из старых свёртков вместе с Ротгирсом, обнаружил внутри короткую записку на голландском, адресованную некоему шкиперу с указанием избегать мелей у южной оконечности острова Святой Елены, — Ротгирс, прочитав, кивнул одобрительно и, переписав предупреждение к себе в судовой журнал, аккуратно вернул письмо на место, для тех, кто придёт следом.

Но был среди свёртков и другой, куда более простой на вид — клочок бумаги, перевязанный обрывком бечевы, без всякой печати, — и когда голландец, пробежав его глазами, вдруг замолчал и передал листок Дмитрию, тот, хотя