Северный ветер - Алекс Крэйтон

он рассказывал с почти мальчишеским воодушевлением ещё в проливе у Карафуто, борются гордость мореплавателя, желающего пройти путём, каким прежде него ходили немногие, и трезвый расчёт человека, отвечающего за жизни полусотни душ.

— Вы правы, Манн, — сказал он наконец, и голос его прозвучал устало, но без обиды. — Признаю: моё сердце тянулось к студёному морю не столько по разуму, сколько по тому упрямству, с каким иные капитаны желают пройти там, где до них не хаживал никто. Кроме того мы и корабли наши ведь изначально готовили для прохода сквозь льды…Но капитан, что ставит собственную славу выше жизней команды, не заслуживает звания капитана. Мыс Доброй Надежды так Мыс Доброй Надежды. — Он невесело усмехнулся. — Хотя, помяните моё слово, Дзимитори-сан: старые моряки не зря звали его Мысом Бурь. Доброй Надеждой его нарекли те, кто хотел продать команде билет на смерть, приукрасив название.

Дмитрий провёл ладонью по лицу, чувствуя, как усталость последних месяцев наваливается на него разом — не физическая усталость, а та, иная, что копится в душе человека, который снова и снова откладывает возвращение домой ради дороги, кажущейся бесконечной.

— Сколько времени это займёт? — спросил он.

— По совести говоря — не меньше года, — ответил Манн. — Может, чуть более. Через Малаккский пролив, если поймаем попутный муссон, — идти месяца два или три. Индийский океан до мыса — ещё три-четыре, смотря по погоде и по ветрам. У мыса — стоянка недельная, а лучше месячная, надо будет по максимуму пополнить запасы пресной воды, подремонтировать корабли, набрать свежих овощей. Путь через Атлантику до Англии или Голландии занимает три месяца, от силы три с половиной. А оттуда рукой подать и до Архангельска дорога знакомая — английские купцы Московской компании торят её вот уже полвека. Тут и двух месяцев может хватить, коли не задержит шторм у норвежских берегов.

— Год, — повторил Дмитрий, и в этом слове было куда меньше отчаяния, чем в тех «двух-трёх годах», что произносил Ротгирс ещё несколько дней назад в проливе. — Год — это я смогу выдержать. Три года во льдах, теряя людей и корабли, — не смогу. — Он поднял взгляд на обоих капитанов. — Идём на юг.

Решение было принято, и уже наутро, когда стойбище провожало их взглядами эвенов, вышедших к берегу поглазеть на невиданные паруса, оба корабля развернулись носами обратно — туда, откуда пришли, вдоль всё того же неприветливого берега, но теперь уже не на север, к неведомой и опасной студёной дороге, а на юг, к теплу, к муссонам, к тому, что одни называли Мысом Бурь, а другие — Доброй Надежды, который, как надеялся про себя каждый на борту, окажется именно вторым из этих двух имён.

Обратный путь вдоль Курильской гряды и восточных берегов Эдзо дался легче, чем путь туда: команда, знавшая теперь дорогу, шла увереннее, а зимние шторма, начинавшие уже понемногу заявлять о себе резкими, злыми порывами с северо-запада, гнали корабли в спину, будто сама природа торопила их убраться из этих широт, покуда не поздно. Дмитрий, стоя на палубе, видел, как вдалеке, на берегу Эдзо, курится дым над стойбищами айнов — быть может, тем самым, где его встречал Айн-э-куру, — и невольно поднял руку в безмолвном прощании, зная, что едва ли когда-нибудь снова увидит эти берега.

Дальше путь лежал вдоль японского побережья — мимо смутно белевших в дымке гор ставшей родной для Дмитрия страны, мимо огней рыбацких деревень, зажигавшихся по вечерам вдоль всего восточного берега, — но заходить в японские порты капитаны не стали, торопясь наверстать время, упущенное на север и обратно. Лишь однажды, у берегов Рюкю, они ненадолго бросили якорь, чтобы вновь пополнить запасы пресной воды и набрать свежих плодов, — Дмитрий, глядя на незнакомые пальмы и коралловые отмели, впервые за долгие месяцы почувствовал под ногами не холод, а настоящее, южное тепло, от которого отвык за время плавания вдоль Карафуто и Камчатки.

От Рюкю путь лежал вдоль южно-китайского побережья к Макао — маленькой португальской фактории, вот уже почти полвека держащейся на клочке земли, арендованном у чиновников империи династии Мин хитростью и золотом больше, чем силой оружия, здесь, в тесной гавани, забитой китайскими джонками и редкими европейскими судами, кораблям пришлось задержаться почти на три недели, дожидаясь того, что Манн называл «правильным ветром». Северо-восточный муссон, дувший над Южно-Китайским морем и далее, над всем путём до Малаккского пролива и Индийского океана, ещё не набрал полной силы, и выходить раньше срока значило бы бороться со встречными течениями и переменчивыми ветрами понапрасну, теряя недели там, где верный муссон, начавшись, пронёс бы их через половину пути за считаные дни.

— Здесь, Дзимитори-сан, торопливость хуже промедления, — пояснял Манн, пока они дожидались перемены ветра, коротая время среди португальских купцов и китайских лодочников на набережной Макао. — Кто выходит в Индию слишком рано, тот теряет месяц на пути туда, где при верном муссоне потерял бы неделю. Португальцы вот уже без малого столетие ходят этой дорогой от Гоа до Японии и назад — с тех пор, как Васко да Гама впервые провёл свои каракки вокруг Мыса, — и всякий, кто хочет дойти живым, учится у них терпению прежде, чем мастерству управления парусом.

Отец Феррейра, снабдивший Дмитрия перед отплытием письмами к миссионерам в Макао и Гоа, оказался прав в своей предусмотрительности: письма эти, предъявленные настоятелю иезуитской миссии, обосновавшейся в городе ещё во времена отца Валиньяно, открыли Дмитрию двери, какие иначе оставались бы закрытыми для чужеземного посольства из страны, всё ещё смотревшей на христиан с подозрением, — и несколько дней, проведённых в обществе людей, знавших дорогу в Индию не по слухам, а по многолетнему опыту хождений на карраках Короны Португальской, дали Дмитрию и его капитанам куда более точные карты дальнейшего пути, чем те, что были у них прежде.

Наконец, в начале зимы, когда северо-восточный муссон установился окончательно, ровный и сильный, наполняя паруса днём и ночью почти без перерыва, оба корабля вышли на юго-запад, к Малаккскому проливу — тому узкому, зажатому между Суматрой и полуостровом Малакка водному коридору, через который вот уже столетие с лишним проходили все корабли, идущие из китайских и японских вод в Индию и далее, к Европе.

Пролив этот, узкий и людный, как ни одна другая вода, что доводилось видеть Дмитрию прежде, поразил его не своей опасностью — хотя опасностей здесь хватало: мелей,