Северный ветер - Алекс Крэйтон

— Хатта-сан, — обратился Дмитрий к старому воину, когда весть о течи достигла и дружины, — нужны люди к помпам, посменно, покуда не рассветёт. Работа не воинская, но сейчас нет более важной службы на этом корабле.

Хатта, не колеблясь ни мгновения, выстроил своих людей и, разделив дружину на смены, первым сам взялся за рукоять помпы — жест, что не остался незамеченным ни английскими, ни голландскими матросами, до того косо поглядывавшими на самураев как на бесполезный, хотя и почётный груз в час настоящей опасности: хатамото, посланник сёгуна, воин, чьё положение при дворе Огосё избавляло его от любого чёрного труда, качал воду наравне с последним юнгой, и вид этот, среди рёва шторма и общей изнурённой борьбы за жизнь корабля, сделал за одну ночь для сплочения разноязыкой команды больше, чем сделали бы месяцы мирного плавания.

К рассвету, когда шторм, наконец, начал стихать — не разом, а постепенно, будто нехотя выпуская из своих объятий измученное судно, — «Северная Звезда» предстала перед собственной командой в плачевном, хотя, по счастью, не гибельном виде: сорванный грот-марсель, треснувшая доска обшивки, спешно заделанная просмолённой парусиной и клиньями до более основательного ремонта, двое матросов с переломанными от падения на скользкой палубе рёбрами и добрая половина команды, включая всю дружину Дмитрия, до последней капли сил измотанная многочасовой работой у помп и снастей.

— «Михаила» видно? — были первые слова Манна, поднявшегося на мостик с покрасневшими от бессонной ночи глазами и первым делом обратившего подзорную трубу к горизонту, где меж рассеивающихся туч уже пробивались первые, холодные лучи северного солнца.

Ответом ему был долгий, томительный миг молчания, покуда сам капитан не разглядел наконец на самом краю видимости, у изрезанной кромки норвежского берега, знакомый силуэт паруса — потрёпанного, с явными следами пережитой бури, но всё же живого, целого, идущего собственным ходом.

Оба корабля, воссоединившись к полудню в тихой, укрытой от ветра бухте одного из мелких, безымянных на европейских картах островков, простояли там три дня, приводя в порядок такелаж и заделывая пробоины основательнее, чем позволяла ночная спешка посреди шторма. Именно здесь, разбирая ночной ущерб при свете дня, экипаж «Святого Михаила» недосчитался одного человека — молодого голландского матроса по имени Клаас, самого младшего на судне, что сорвался с бизань-мачты в разгар шторма и был унесён волной прежде, чем товарищи успели прийти ему на помощь; тело его так и не нашли, и капитан Ротгирс огрубевший от долгих лет службы человек, не привыкший, казалось, давать волю чувствам, прочитал над пустым местом у борта короткую, срывающуюся молитву, какую Дмитрий, стоявший поодаль вместе со своей притихшей дружиной, слушал с тем особым, тягостным чувством, что рождается в человеке при столкновении со смертью настолько будничной, настолько лишённой всякого пафоса или воинской славы, что она поражает сильнее иного сражения.

— В бою, — тихо сказал Хатта, когда простая, без всяких церемоний, служба закончилась, — воин хотя бы знает, за что умирает, и товарищи его знают. Здесь же — просто оступился человек, и не стало его, будто и не жил вовсе.

— Море не спрашивает, за что, Хатта-сан, — ответил Дмитрий, вспоминая слова помора из Олесунна и невольно понимая теперь их правоту куда глубже, чем в тот миг, когда впервые услышал этот совет от случайного встречного на чужом берегу. — Оно берёт своё без разбора чинов и заслуг.

Дальнейший путь на север, вдоль всё более пустынных, всё более суровых берегов, прошёл, по счастью, без новых бурь, — но тот шторм у Лофотенских островов, как заметил впоследствии сам Манн, оставил след не столько на обшивке кораблей, сколько в самих людях: дружина Дмитрия, прежде взиравшая на морскую службу с той сдержанной, почти пренебрежительной снисходительностью воинов, привыкших мерить доблесть мечом, отныне начали относиться к морякам и их ремеслу с куда большим уважением, что не нуждалось более в объяснениях или наставлениях.

Спустя неделю после шторма, минуя один за другим скалистые, безлесные острова, чьи берега становились суровее и неприветливее, чем дальше на север уходили корабли, дружина повстречала первых саамов — народ, что европейцы и русские звали лопарями,— небольшую семью оленеводов, разбивших чум на пологом склоне у самой воды в ожидании прибрежных торговых судов.

— Меняют оленьи шкуры да мороженую рыбу на железо и хлеб, — пояснил Ротгирс, наблюдая, как несколько матросов, отпущенных на короткий берег за пресной водой, знаками объясняются с невысоким, закутанным в меха стариком-саамом, чьё обветренное, изрезанное морщинами лицо выражало не столько удивление при виде самураев, сколько ту же деловитую невозмутимость, с какой всякий торговец в любом уголке мира встречает необычного покупателя.

Лопари здесь жили испокон веков, задолго до того, как первый норвежский или русский корабль бросил якорь в этих водах, и не признавали ни королей, ни царей, ни границ, что рисуют на своих картах чужеземцы, — для них тундра и олени были важнее любого подданства.

Дмитрий, наблюдая за короткой, но взаимовыгодной торговлей — саамы охотно выменивали связки беличьих и песцовых шкурок на несколько железных котелков да пригоршню ржаных сухарей, — невольно вспомнил слова, сказанные некогда советниками-иезуитами Огосё: пушнина северных земель, ценимая в Китае и в самой Европе на вес серебра. Здесь, глядя на груды невзрачных на первый взгляд шкурок, переходящих из рук в руки за бесценок, он впервые с полной ясностью осознал истинный размах того промысла, что связывал эти дикие, безлюдные широты с самыми богатыми рынками известного мира.

— Вот она, Хатта-сан, — сказал он старому воину, кивая на разложенный на прибрежных камнях мех, — та самая выгода, о которой говорили советники-иезуиты при дворе Огосё. Не в звонкой монете здесь дело, а вот в этом.

Хатта, поглядев на невзрачные шкурки долгим, оценивающим взглядом человека, привыкшего судить о ценности вещей по их виду, а не по чужим рассказам, лишь покачал головой с той же смесью недоверия и растущего уважения, с какой смотрел прежде на амстердамские диковины.

— Странный мир, — произнёс он наконец. — Мех бедного оленевода стоит дороже иного меча.

Спустя ещё десять дней пути, когда берег по правому борту начал наконец заворачивать к востоку, а сами воды под килем — приобретать тот особый, стальной, почти пугающий своей прозрачностью оттенок, что предвещал близость по-настоящему северных широт, вперёдсмотрящий на «Северной Звезде» прокричал о показавшемся на горизонте скалистом мысу — том самом, о котором столько было говорено ещё в Амстердаме.

— Нордкап! —