Северный ветер - Алекс Крэйтон

— среди которых даже издали выделялись два обнесённых отдельным тыном строения: подворье английских купцов и подворье голландских, соперничавших здесь торговым влиянием не меньше, чем на палубах собственных кораблей. А между амбарами теснились мачты — десятка полтора: английские и голландские флейты, тяжёлые немецкие когги, и вперемешку с ними русские лодьи и кочи, приземистые, широкие в скулах суда поморов, чей просмолённый, простой на вид такелаж казался рядом с европейской оснасткой почти игрушечным, но чья способность ходить среди льдов, как успел уже узнать Дмитрий, превосходила едва ли не всё виденное им за долгое плавание.

Швартовка, к которой оба капитана готовились с той же тщательностью, с какой готовились прежде к встрече со штормом, оказалась делом не быстрым и вовсе не похожим на то, что представлял себе Дмитрий по опыту европейских портов с их каменными набережными. Пристань здесь, срубленная из потемневших брёвен, уходила от берега на добрый десяток саженей на вбитых в дно илистых свай — сооружение прочное, но низкое, — и подвести к такому причалу тяжёлый, глубоко сидящий флейт не позволяла ни глубина, ни теснота уже занятых мест. Пришлось встать на якорь в отдалении, на стрежени, а к берегу подходить малыми лодками, — но прежде того оба судна, следуя заведённому здесь порядку, дали холостой пушечный залп, на что с невысокой башни острога, помедлив, ответили тем же, подняв с отмелей стаю потревоженных птиц. Матросы, работая баграми и вымбовками, подтягивали корабль на завезённых загодя якорях-верпах туда, где глубина позволяла бросить становой якорь безопасно, — работа тяжёлая, занявшая едва ли не два часа, за которые на пристани успела скопиться уже изрядная толпа: весть о невиданных кораблях разнеслась по посаду быстрее, чем сами суда бросили якорь.

Пока матросы возились со швартовкой, Дмитрий, удалившись в свою каюту, принялся за приготовления, которым посвятил не менее часа, — приготовления, что за минувшее время, как он стал самураем обратились для него из докучливой обязанности в некий необходимый, почти священный ритуал.

Молодой слуга по имени Дзюро, приставленный к нему ещё в Урага и не отходивший от него все месяцы плавания, помогал ему в этом деле с той же тщательной, привычной уже сноровкой, с какой помогал прежде и в замке Сигэнорри: сперва — горячая вода, согретая на камбузе и принесённая в медном тазу, затем — острая, тщательно наточенная бритва, которой Дзюро, придерживая голову господина уверенной рукой, свёл вновь начавшую отрастать за время плавания щетину со лба и с той части темени, что полагалось брить сакаяки — обнажённая кожа блеснула в неверном свете корабельного фонаря той особой, непривычной для европейского глаза белизной, что отличала эту причёску от любой другой, виденной когда-либо в здешних северных краях. Остальные волосы, отросшие на затылке и висках длиннее обычного за долгие месяцы без должного ухода, Дзюро расчесал частым костяным гребнем, смазал остатками масла камелии — драгоценного теперь, после стольких месяцев пути, и потому расходуемого скупо, небольшим количеством, — стянул в тугой, безупречно ровный узел мотодори на макушке, укрепив его тонким шёлковым шнуром. Лицо своё Дмитрий, однако, брить дочиста не позволил, как то было заведено у него прежде: усы, что он начал отпускать ещё в водах близ мыса Доброй Надежды — то ли из тщеславного желания придать себе, идущему теперь во главе целого посольства, больше зрелой значительности, то ли из простой, не вполне осознанной им самим потребности хоть чем-то отметить эту новую страницу собственной жизни, — потому лицо было гладко выбрито, а густые чёрные усы под носом с уголками спускающиеся к подбородку, аккуратно подстрижены и так же смазаны каплей масла камелии.

Кимоно, в которое он облачился далее — тёмно-синее, почти чёрное на вид, из плотного шёлка, с фамильным гербом, вышитым мелким серебром на груди и на спине, — хранилось всё это время в особом лакированном коробе, оберегавшем ткань от сырости трюма; но одного этого кимоно, сколь бы безупречным оно ни было, вовсе не доставало для здешнего мороза, и потому под него, следуя совету всё того же Ротгирса, ещё в Амстердаме предусмотрительно закупившего для всей дружины тюки тёплой шерстяной одежды, Дмитрий надел плотную нижнюю рубаху из некрашеной английской шерсти, а поверх кимоно, а сверху— тёмный, подбитый соболем плащ голландского покроя, застёгивавшийся у горла на костяную пуговицу: облачение странное, соединявшее в себе больше чужеземного, нежели японского, но выбранное Дмитрием не столько ради моды, сколько ради простого расчёта — не окоченеть на пронизывающем северном ветру прежде, чем дело дойдёт до переговоров. На ноги были одеты вместо привычных сандалий-дзори — те самые кожаные, подбитые мехом сапоги, что были сшиты ему ещё в Урага голландским шорником по чертежу, снятому с обуви самого капитана Манна. Оба меча — катана и вакидзаси — Дзюро вычистил и смазал маслом с той же тщательностью, что и всегда, отполировав лакированные ножны до блеска и заткнув их за пояс господина ровно так, как то предписывал обычай: катана сверху, вакидзаси чуть ниже.

Когда Дмитрий поднялся наконец на палубу, дружина его — все двадцать воинов — уже стояла построенная у трапа в полном доспехе, том самом лакированном чёрном доспехе с алой отделкой, что был создан для них ещё перед отплытием по личному распоряжению Огосё: пластинчатые кирасы до, наплечники содэ, поножи и наручи, крепко увязанные плетёными шёлковыми шнурами, и шлемы кабуто с небольшими, скромными по японским меркам рогами-кувагата, что тем не менее производят на непривычный глаз впечатление куда более грозное, нежели самый пышный европейский шишак. Хатта, стоявший во главе строя с обнажённой алебардой-нагинатой в руках, отдал короткую команду, и воины, разделившись на два ряда, спустились по сходням первыми — обычай, заведённый ещё в первом европейском порту и с тех пор неизменно соблюдавшийся: дружина всегда сходила на берег прежде самого Дмитрия, оцепляя место высадки широким полукругом, готовая в любой миг встать между своим господином и любой неведомой опасностью чужого берега. Лишь после того, как Хатта, окинув пристань цепким, воинским взглядом и не найдя в толпе ничего, что могло бы внушить тревогу, подал условный знак, Дмитрий, сопровождаемый Сирокани и капитанами обоих кораблей, сошёл наконец на причал — и в тот самый миг, когда нога его коснулась промёрзшего дерева, над пристанью, доселе гудевшей обычным портовым шумом, повисла тишина столь внезапная и столь полная, что слышен стал даже скрип снастей на дальних кораблях.

Сам Дмитрий, ступив на промёрзшие доски пристани, с трудом удержал на лице то ровное, отработанное, как