Северный ветер - Алекс Крэйтон

тишь в этих водах, Дзимитори-сан, — сказал голландец, оглядывая ровную, стеклянно-гладкую поверхность моря за бортом. — Северное море редко бывает добрым дважды кряду. Помяните моё слово: расплатимся мы за эти дни ясного неба ещё прежде, чем минуем Лофотенские острова.

Дмитрий, за минувшие месяцы плавания научившийся не сомневаться в подобных предчувствиях старых капитанов — предчувствиях, что рождались не из суеверия, а из десятилетий вычитывания едва заметных примет в цвете неба и рисунке облаков, — лишь молча кивнул и невольно поднял взгляд к горизонту, где на самом краю зрения, у синей кромки воды, уже наметилась тонкая, почти неразличимая простым глазом полоска дымки.

Дул попутный, ровный норд-вест, и оба корабля, миновав устье Эльбы и не заходя в датские проливы, о чём Ротгирс твёрдо настоял ещё в Амстердаме, шли западным путём вдоль берегов полуострова, всё дальше углубляясь в те широты, где само солнце, казалось, начинало вести себя иначе, чем привыкли за долгое плавание видеть его и японские воины, и европейские моряки: закатывалось оно теперь позже обычного, а вставало раньше, будто торопясь наверстать те долгие часы тьмы, что ожидали его зимой.

— Дзимитори-сан, — обратился как-то вечером Сирокани, стоявший рядом с Дмитрием у фальшборта и с прежним, неослабевающим любопытством разглядывавший далёкие, изрезанные скалистые берега, — Ротгирс-доно сказывал, что дальше к северу солнце вовсе не заходит месяцами. Как же тогда узнать, когда пора спать, а когда — вставать?

— По колоколу, юноша, — со смехом отозвался проходивший мимо боцман, услышавший вопрос через переводившего Сирокани матроса, — да по урчанию в брюхе. Небо в этих краях верного счёта не даёт, тут уж приходится доверять собственному желудку да склянкам на юте.

Первый норвежский берег, к которому пристали корабли, оказался не портом в привычном смысле слова, а тесной, укрытой от открытого моря бухтой близ рыбацкого посёлка под названием Олесунн — горстка почерневших от соли деревянных домов, взгромоздившихся на скалы так, будто сама земля здесь была слишком скупа, чтобы уступить человеку хоть пядь ровной почвы. Местные рыбаки, привыкшие к появлению голландских и английских судов, идущих на север за треской и салом, встретили гостей без того изумления, что вызывала дружина Дмитрия в более южных портах, — но при виде самураев в полном доспехе, сходящих на берег за свежей водой, всё же побросали на время сети и высыпали к причалу поглазеть на невиданное зрелище.

— Балованный народ здесь, — заметил Хатта, наблюдая, как местные ребятишки, осмелев, подобрались почти вплотную к воинам, разглядывая ножны катан с той же жадной зачарованностью, с какой сам он в первый амстердамский день разглядывал часовой механизм за стеклом витрины. — Ни страха, ни должного почтения. Впрочем, — прибавил он, чуть смягчившись, когда один из мальчишек, осмелев вовсе, протянул ему вырезанную из китовой кости фигурку тюленя, — народ не злой, кажется.

Именно здесь, в Олесунне — у самой западной оконечности Норвегии, — случайно оказался старый помор с русского Беломорья, промышлявший ловом трески. Он был из тех, чьи плоскодонные лодьи забредали порой в норвежские воды следом за рыбьими косяками — выслушав через Ротгирса, куда держат путь оба судна, разразился долгим, встревоженным монологом, из которого голландец сумел перевести Дмитрию лишь самую суть.

— Он говорит, — пояснил Ротгирс, слушая быструю, пересыпанную незнакомыми словами речь помора, — что не советует нам идти прямиком мимо Лофотенских островов тем же курсом, каким шли до сих пор. Говорит, у островов этих, меж скал, есть место, что зовётся у местных «Москенстраумен» — течение, что образуется меж двух островов в узком проливе и в иные часы прилива становится столь бешеным, что затягивает в свою воронку целые лодьи, а порой, по слухам, и корабли покрупнее. Немало о нём небылиц ходит и на моей родине, да и в здешних краях моряки его пуще шторма страшатся.

— Небылиц? — переспросил Дмитрий, вспоминая обрывки давних, полузабытых сведений из своей прежней жизни — что-то о знаменитом норвежском мальстрёме, о котором он читал когда-то не то в школьном учебнике географии, не то в старом приключенческом романе, купленном на развале букинистов. — Или всё же правда?

Ротгирс, задав помору ещё несколько вопросов, пожал плечами с той сдержанностью бывалого морехода, что не спешит с окончательными суждениями там, где дело касается моря.

— Правды в этом деле, полагаю, куда больше, чем небылиц, Дзимитори-сан. Я сам слышал о Москенстраумене от иных капитанов, что ходили этими водами прежде, — говорят, в иных картах прошлого века его отмечали как гибельное место, куда лучше не соваться малому судну в час полной воды. Мы обойдём его стороной, держась мористее, но потеряем на этом день, а то и два.

Манн, к тому времени подошедший ближе и выслушавший пересказ разговора, невесело усмехнулся.

— Что ж, Дзимитори-сан, вот и расплата за ясные дни, о которой предупреждал капитан Ротгирс. Только пришла она не с неба, а из-под воды.

Дмитрий, слушавший этот разговор с тем спокойствием, что давно уже стало его защитой от собственного, тщательно скрываемого волнения, невольно поймал себя на мысли: за три года, проведённых в Японии, он привык мерить опасность по другим критериям, а опасность, что таилась здесь, среди скал и холодной воды, не имела ни лица, ни умысла, а оттого страшила по-иному— глухим, безликим страхом, с каким человек смотрит в разверстую пасть стихии, не умеющей ни договориться, ни отступить перед достойным противником.

Два дня, о которых говорил Ротгирс, обернулись, впрочем, лишь одним — попутный ветер, что прежде так тревожил своим постоянством, переменился на третий день пути от Олесунна, задув порывами с норд-оста, и Манн, обеспокоенно вглядывавшийся в небо весь минувший вечер, к утру объявил, что придётся, вопреки прежнему плану, держаться ближе к берегу, минуя Лофотенский архипелаг с подветренной стороны, — иначе, по его расчётам, свежеющий ветер и вовсе не позволит обойти опасное течение стороной.

Решение это оказалось для «Святого Михаила» и «Северной Звезды» роковым — не по недомыслию капитанов, но по той жестокой, безразличной прихоти погоды, что ни один самый опытный мореход не в силах предугадать наверняка.

К полудню следующего дня небо, ещё утром казавшееся лишь по-осеннему хмурым, затянуло сплошной, свинцово-серой пеленой, что надвигалась с северо-запада с такой стремительностью, будто сама природа торопилась исполнить давешнее предсказание Ротгирса. Ветер, дувший прежде свежими, но ровными порывами, сменился на резкий, порывистый шторм, и волны, ещё час назад мерно катившиеся под килем, начали вздыматься сперва саженными, а