Приключения принца Иоганна Мекленбургского - Иван Валерьевич Оченков

– Ну что же, в таком случае вы можете сами проявить к ней милость!

– Не премину, а в чем дело?

– Дело в ваших придворных, которых вы приставили, чтобы якобы охранять нас!

– Да, а в чем, собственно, дело – они плохо справились?

– Боюсь, что слишком хорошо!

Честно сказать, я совершенно не понял, в чем дело, но в этот момент откуда-то, как черти из табакерки, выскочили неразлучные в последнее время Мишка с Федькой. Внимательно посмотрев на них и отметив несколько растрепанный вид своих рынд, я перевел глаза на служанку пани Марыси. Та, похоже, тоже одевалась впопыхах.

– Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? – поинтересовался я.

– Задайте этот вопрос вашим людям, – немедленно ответила мне Храповицкая.

– Кайтесь, грешники! – обратился я к друзьям.

– Не ведаем за собой никакого греха, – решительно заявил Панин, преданно смотря на меня честными глазами.

– А ты, Михаил свет Федорович, тоже не ведаешь?.. – вкрадчивым голосом спросил я стремительно краснеющего Мишку.

Узнать, как скоро расколется юный Романов, мне не удалось. Внимательно следившая за происходящим Эйжбета кинулась передо мной на колени и почти плача, стала просить не наказывать бедного юношу.

Диспозиция стала проясняться, оставалось лишь выяснить последние детали.

– За кого ты просишь, дитя мое? – обратился я к девушке.

– За пана Михала, конечно, – немного удивилась Эйжбета. Мне ужасно захотелось спросить служанку, почему она не просит за пана Теодора… в смысле, то ли он не участвовал, то ли не понравился. Но чудовищным усилием воли я сдержался. Вместо этого поспешил ее успокоить.

– Я вовсе не собирался его наказывать, – стал уверять я, но увидев выражение лица пани Марыси, быстро добавил: – По крайней мере, несильно.

Услышав облегченный вздох приятелей, я обернулся к ним и ласково улыбнувшись, добавил:

– Вон отсюда, после поговорим.

Парни тут же испарились, будто их тут и не было, а я, обернувшись к Храповицкой, улыбнулся:

– Право, прекрасная пани напрасно сердится.

– Вам легко говорить! Вы победитель, и считаете, что все вокруг принадлежит вам и вашим людям. Наш город только что взят врагами, многие доблестные шляхтичи погибли, прочим предстоит плен, а эта… маленькая дрянь тут же спуталась с вашим жолнежем!

– Вы как будто сожалеете, что бедняжку не изнасиловали?

– Тогда в этом не было бы греха!

– Вам легко говорить, ваша милость, – залилась слезами Эйжбета, – вы знатная пани, и вам покровительствует русский царь. Вас никто не посмеет оскорбить, а я бедная девушка, и меня может обидеть каждый. Эти ужасные казаки и немецкие наемники смотрели на меня так, будто хотели съесть живой, а пан Михал заступился за меня и прогнал их. Я просто хотела его поблагодарить, а потом… я не знаю, как это получилось…

Девушка всхлипнула напоследок и, дождавшись кивка хозяйки, убежала, сделав на прощание книксен.

– Прошу простить меня, ваше королевское высочество, – извинилась пани Марыся, – я совсем забыла о правилах гостеприимства.

– Не извиняйтесь; вы позволите предложить вам руку?

– Почту за честь, ваше королевское…

– Все поляки упорно титулуют меня герцогским титулом. Вы полагаете, мне не удержаться на царском троне?

– По правде говоря, я уверена, что если в ваши руки что-то попадет, вы ни за что это не выпустите. Но поймите меня правильно, мой муж, несмотря на все свое к вам уважение, полагает вас узурпатором.

– Уважение?

– О, если мой Якуб и уважает кого-то, то это вы, герцог. Вы его кумир!

– Не может быть!

– Еще как может, только он даже сам себе никогда в этом не признается. Кстати, как вы накажете своего человека?

– Прежестоко!

– Вы прикажете ему жениться на Эйжбете?

– Ну не такой уж я тиран! Я полагал ограничиться посажением на кол. Женитьба – все же немного чересчур!

– Вы все шутите: как тогда, когда советовали мне выйти замуж за этого «пана Михала», если Якуб не выздоровеет.

– Святая пятница, так вы приревновали Эйжбету!

– Боже, и этого человека считают великим полководцем!..

Так непринужденно болтая, мы достигли покоев раненого Храповицкого. Войдя в довольно просторную и светлую комнату, мы застали пана Якуба читающим молитвенник.

– Ты не спишь, – кинулась к мужу пани Марыся, – у нас гости.

– О, ваше королевское высочество… прошу простить, что я не могу встать, чтобы поприветствовать вас должным образом… – заговорил тот прерывистым голосом, увидев меня.

– Как вы себя чувствуете… друг мой?

– Мне уже лучше…

– Отец Мартин говорит, что Якубу не следовало проделывать раненому такой трудный путь, – мягко прервала его жена.

– Отец Мартин?

– Да, он из ордена бенедиктинцев, они имели здесь госпиталь.

– Да, помню.

– Отец Мартин – добрый человек, но он не понимает, что неизвестность была бы для меня куда большим испытанием, нежели дорога… – тихо говорит пан Якуб, глядя на Марысю, – где ты была, встречала нашего гостя?

– Да, его величество был столь добр, что навестил нас.

– Как ты сказала, дорогая?

– Полно, Якуб, ты же сам знаешь, что королевичу Владиславу теперь никогда не стать московским царем. Так зачем из ложной преданности, которой ни ты, ни я не чувствуем, обижать человека, которому мы стольким обязаны?

Едва рассвело, Михальский поднял свою хоругвь и повел ее на север от Смоленска. Зачем, никто не знал, а спрашивать у сотника – дураков не было. Не знал о цели путешествия и Федька, мерно качавшийся в седле рядом с Корнилием и погруженный в свои мысли. Первый в его жизни поход выдался удачным. И в бою настоящем не оплошал, и чести добавилось, и добычей разжился. Дядька Ефим, поглядевший на справных коней с большими вьюками, посоветовал даже завести для такого дела воз. И даже предложил, по старой дружбе, отвезти все в Федькину деревеньку, потому как их полк вскорости должны были отправить назад, а Федору, состоящему при царе, когда еще придется домой наведаться. Лемешев и прежде относился к Панину как к сыну, а уж когда сам царь пообещал, что по возвращении из похода выступит сватом к Ефросинье, и вовсе воспылал к Федору родственными чувствами. Сам парень, правда, был уверен, что жениться ему пока рановато, но тут ведь не поспоришь. Тем паче что государь бывал к верным слугам щедр, вон какой терем Михальскому отгрохал, да еще и обещал, что его молодая супруга станет придворной боярыней, как приедет царица Катерина. За богом молитва, а за царем служба не пропадает!..

– Что-то ты молчаливый сегодня, – вывел парня из раздумий голос Корнилия, – прямо не к добру!

Качавшийся рядом в седле сотник немного насмешливо смотрел на своего бывшего подопечного. Формально ставший стряпчим и побывший, пусть и недолго, царским рындой Федор был чином повыше безродного литвина.