Мазурик - Дмитрий Шимохин

«Амалия Готлибовна, — записал я в памяти. — Ты, сучка тевтонская, только что подписала себе приговор. Может, не завтра, но я к тебе приду. И утюг в задницу запихаю, чтобы свининой паленой на всю столицу запахло».

— Болит? — глупо спросил я.

— Горит, сил нет… — проскулил он.

Аптек рядом видно не было, да и денег на докторов у нас нет. «Пантенола» еще не изобрели. Что делать? В этом гребаном девятнадцатом веке медицина была на уровне средневековья.

— Пошли. — Я потащил его к лавке молочницы, которая уже собирала свой товар.

— Масла дай, сливочного, — бросил я торговке, кидая мелочь на прилавок. — Кусок. И бумагу.

Та немедленно отвесила полпригорошни топленого коровьего масла.

Конечно, я знал, что масло на ожог — так себе медицина. Но что еще сделать? Где я ему лед возьму или стерильную повязку? А холодное масло хотя бы снимет боль.

Спица дрожащими руками приложил жирный желтый кусок к пылающей щеке. Масло начало таять, стекая по подбородку, но он облегченно выдохнул.

— Легче… Спасибо, Сеня.

— Терпи, казак, — мрачно буркнул я. — Заживет. А с немкой мы еще сочтемся. Я долги не прощаю. Ну, пошли, что ли?

И мы двинулись в сторону Шестой Роты.

По дороге я решил расспросить приятеля, где оказались другие приютские.

— Ну давай, рассказывай. Кто где?

— Да почти все при деле!

— Конкретнее, — надавил я. — Вьюн где? Который в церковном хоре глотку драл?

— Ну, так и дерет, — шмыгнул носом Спица. — Только теперь при похоронной конторе, у гробовщика Шмидта. Отпевания, панихиды… Он там и певчий, и посыльный. Где покойник богатый — Вьюн первым знает. Он теперь к похоронам ближе, чем к семинарии.

— Полезно, — кивнул я, делая зарубку в памяти. — А этот… как его… Бяшка кучерявый?

— Этот на Апрашке, — махнул рукой приятель в сторону Садовой. — У старьевщика в «тряпичном ряду» зазывалой скачет. «Купим, продадим, штаны с генеральской задницы за полцены!» — вот это все. В своей стихии он, короче.

— А Трофим? Кашин который? — вспомнил я дебила, который на спор выпил чернила. Здоровый лоб, ему бы шпалы таскать…

Спица криво усмехнулся, обнажив кривоватые (но целые) зубы.

— А Трофим теперь выше нас всех. В трубочисты подался. Целыми днями с чухонцами по крышам лазит, сажу трусит. Черный ходит, как черт, одни глаза сверкают. Зато, говорит, сам себе хозяин и город как на ладони. Ну, вот мы и пришли!

Район Измайловского полка оказался бедным, но чистым городским кварталом. Здесь селились отставные военные, мелкие чиновники и вдовы. Доходный дом купца Лапина возвышался серой громадой. В окнах горели тусклые огни керосиновых ламп.

— Наверх, в мансарду, — прошептал Спица, морщась от боли при каждом шаге.

Лестница оказалась крутой и темной, пахло кошками и какой-то жратвой. Мы поднялись на самый верх, туда, где потолок нависал над головой косой балкой.

Дверь была обита рваной клеенкой. За ней слышались тихие шаркающие шаги и сухой, надсадный кашель.

Переглянувшись со Спицей, я постучал три раза.

За дверью все смолкло. Дверь приоткрылась, и на нас пахнуло старыми книгами и лекарствами.

В проеме стоял Владимир Феофилактович — в протертом до дыр халате, с книгой в руке. Его бородка дрожала, а за стеклами пенсне плескался страх интеллигента перед ночным визитом незваных гостей.

— Кто… кто там? — спросил он, щурясь в полумрак площадки.

Я шагнул в круг света от лампы, снимая кепку.

— Доброй ночи, учитель, — произнес я максимально вежливо, но твердо. — Сеня это. Разговор есть. О спасении душ. И вашей в том числе.

Глава 11

Глава 11

Он замер, моргнул, пытаясь совместить наши лица со своими страхами, и наконец выдохнул:

— Господи… Мальчики? В такой час?

После некоторых колебаний он все же отступил в сторону, пропуская нас внутрь.

— Проходите, проходите скорее. Не стойте на сквозняке.

Внутри пахло старой бумагой, пылью и почему-то лекарствами.

Бедность здесь была тихой. Интеллигентной. Аккуратной, но от этого сердце щемило еще сильнее.

Комнатка была крохотной, мансардной, со скошенным потолком. На полу — протертый до ниток, но чистый коврик.

Главным богатством хозяина были книги. Они заполонили все пространство: громоздились на самодельных шатких стеллажах вдоль стен, лежали стопками на подоконнике, подпирали ножку рассохшегося комода. Казалось, только эти бумажные кирпичи и удерживают стены от того, чтобы не с хлопнуться внутрь.

На окне в глиняном горшке тянулась к тусклому питерскому свету чахлая герань. На столе, покрытом вязаной скатертью, стоял стакан с давно остывшим, светлым — явно спитым — чаем без сахара.

В углу, у печки, в глубоком кресле сидела женщина, кутающаяся в серую пуховую шаль. Увидев нас, она лишь плотнее запахнула ее и вжала голову в плечи, не издав ни звука.

— Прошу, присаживайтесь, — засуетился Владимир Феофилактович, сгоняя кошку с единственного свободного стула. — Право, я не ожидал… Думал, опять с требованием долга пришли.

Он виновато улыбнулся и повернулся к жене:

— Вы будете чай? Анечка, душа моя, у нас гости. Организуй, пожалуйста!

Женщина беззвучно кивнула. Шурша юбками, встала и подошла к маленькой медной спиртовке. Синий язычок пламени лизнул закопченное дно жестяного чайничка. Все это она делала молча, с какой-то обреченной покорностью.

Владимир Феофилактович пододвинул лампу ближе к краю стола, чтобы рассмотреть нас. Желтый свет качнулся и упал прямо на лицо Спицы, который до этого прятался в тени.

Спица поднял голову.

Свет выхватил левую щеку. Багровый, вздувшийся пузырем ожог, выглядел в этот момент особенно жутко.

— Боже милостивый… — Воспитатель замер с протянутой рукой.

Его глаза расширились.

— Что с вами, юноша? — прошептал он, подаваясь вперед. — Это… это откуда?

Спица шмыгнул носом и отвел взгляд.

— Хозяйка… — буркнул он. — Утюгом. За ленту.

— Утюгом? Живого человека? Ребенка? — Владимир Феофилактович побледнел. Его пальцы задрожали, он схватился за край стола, чтобы не упасть. — Да как же так… Это же варварство! Инквизиция! В нашем пресвященном веке…

Он смотрел на обожженное лицо Спицы с такой невыносимой болью, будто этот утюг приложили к его собственной щеке. В его глазах блеснули слезы. Он хотел что-то сделать, чем-то помочь, но только беспомощно оглянулся на пустые полки, где не было ни лекарств, ни еды.

Я