Мазурик - Дмитрий Шимохин

Чем больше я над этим думал, тем сильнее мне начинало приходить горькое осознание собственной ничтожности перед этой цифрой. Кто такой Сеня против этой махины? Мелкий щипач с амбициями, в кармане у которого лишь мелочь на папиросы да полмешка краденого свинца. Масштаб проблемы придавил бетонной плитой.

— М-да… — вырвалось у меня вместе с тяжелым выдохом. — Веселая арифметика.

— Я же говорил, Сеня. — Владимир Феофилактович отложил карандаш. — Это неподъемно. Частная благотворительность умерла, а казна денег не дает. Тупик.

Не в силах справиться с возбуждением, я вскочил и прошелся по тесной мансарде: три шага туда, три обратно.

Тупик? Нет, тупиков не бывает. Чтобы тянуть такую махину, мелкий криминал не годился. Тут требовался системный подход. Рэкет. Масштабные аферы. Теневое производство.

Отныне роль простого вожака мелкой банды тесна. На горизонте замаячил образ Аль Капоне местного разлива. Либо эта империя будет построена, либо шестьдесят шесть детей пойдут на дно.

— Бумажку эту, — последовал кивок на смету, — сохраните.

— Вы… вы все еще хотите взяться? — изумился учитель, глядя на меня как на покойника, который вдруг начал давать советы по похоронам. — Но где вы возьмете такие средства? Это же безумие!

— Где возьму — там уже не будет. — Губы сами собой растянулись в кривой усмешке. — А безумие, Владимир Феофилактович, — это надеяться, что мороз проявит к детям милосердие. Чтобы спасти приют, нам придется крутиться, как вошь на гребешке. И сразу предупреждаю: подписываться на роль дойной коровы, пока наши сиротки протирают штаны на печи в ожидании манной каши, в мои планы не входит. Спасение утопающих — прежде всего дело рук самих утопающих, особенно если у этих рук еще не все пальцы отмерзли.

Воспитатель поднял растерянный взгляд, явно не успевая за ходом моих мыслей.

— Что вы имеете в виду?

— Переходим на военное положение и по возможности на полное самообеспечение, — отрезал я, чувствуя, как в голове выстраиваются ряды будущих «сотрудников». — Пора заканчивать с разведением иждивенцев. Каждый, кто способен удержать ложку, обязан отработать свой кусок хлеба.

Загибая пальцы, я начал отсчитывать пункты будущей стратегии выживания.

— Первое. Мальчишки. Те, кто помельче, лет до десяти-двенадцати. В городе работы — завались. Газеты орать на перекрестках, обувь чистить господам. А если совсем прижмет — пойдут на паперть. У них это органично получается.

— На… паперть? — Владимир Феофилактович побледнел, судорожно схватившись за борт засаленного халата. — Милостыню просить? Но это же позор! Воспитанники приюта самого князя Шаховского — и с протянутой рукой⁈

— Гордость в суп не положишь, — холодно осадил я его. — У церквей сейчас, пока холода не ударили, подают жирно. Сердобольных старушек в Питере больше, чем крыс в подвале. Лучше картинно побираться, чем по-настоящему пухнуть с голоду. Так что педагогику свою спрячьте в комод. До лучших времен.

Воспитатель ссутулился, словно из него разом выпустили весь воздух. Против голода мораль не котировалась — аргумент был слишком весомым.

— Второе. Девочки. С ними сложнее, на улицу их выпускать нельзя. Значит, организуем производство внутри. Шить будут. Кажись, швейные машинки были?

— Были… — пробормотал воспитатель, протирая пенсне краем халата. — Два старых «Зингера» и один «Науман». И пяльцы для вышивания имелись. Но они пылятся без дела, ими только на редких уроках рукоделия пользовались.

— Сдуем пыль, — кивнул я, уже видя перед глазами будущий цех. — Устроим артель. Не просто дырки на носках латать, а шить вещи на продажу. Белье, чепчики, перелицовка старья. Это живая копейка. Но есть еще один вопрос…

Воспитатель внимательным взором уставился на меня. Кажется, он начинал верить в эту затею. По крайней мере, слушал меня, не перебивая и не сомневаясь в возможностях подростка добыть эти гигантские средства.

— И тут, — продолжил я, — возникает вопрос квартирный. В здании свободные комнаты имеются? Не общие дортуары, где вечный гвалт, а нормальные помещения? Сухие, теплые и, главное, с замками.

Воспитатель задумался, нервно теребя пенсне.

— Ну… Есть комнаты экономок в мезонине. Там раньше кастелянша жила и старшая надзирательница. Сейчас пустуют. Мебель там казенная, печь своя… А вам они к чему?

— Понадобятся две такие комнаты. Рядом. Одна — под жилье, вторая — под мастерскую.

— Под жилье? Для кого? — в голосе воспитателя прорезалась настороженность.

— Для начальника производства, — веско припечатал я. — Пришлю к вам одну особу. Зовут Варвара. Белошвейка, может из мешковины бальное платье соорудить. Тоже, кстати, из приютских. Она ваших девиц научит иголку держать так, чтобы это приносило золото, а не мозоли. Будет и управляющей, и мастерицей в одном флаконе. Жить будет там же, под вашим присмотром.

Владимир Феофилактович даже привстал от возмущения. Старые устои в нем взбунтовались куда сильнее, чем страх перед голодной смертью.

— Посторонняя девица? В казенном заведении? Жить⁈ Без утверждения Совета, без документов, без разрешения попечительницы? Это… это невозможно! Это скандал, Сеня!

— Совета больше нет! — рявкнул я, сопровождая слова ударом ладони по столу. Остывший чай в чашке протестующе звякнул. — Есть вы, есть я и шестьдесят голодных ртов, которые завтра начнут выть в унисон. Варвара — мой человек, и я ей доверяю. Она приструнит девиц и выжмет из этих швейных машинок золото.

Переведя дыхание и позволив металлу в голосе зазвучать отчетливее, пришлось добавить:

— Если вы против — милости прошу, варите кашу самостоятельно. И ищите двести рублей в месяц по подворотням тоже сами. Я предложил решение. Либо мы играем по моим правилам, либо я умываю руки, а вы… Выбирайте.

В тесной мансарде воцарилась такая тишина, что было слышно, как туман царапает оконное стекло. Спица, забившийся в угол серой мышкой, смотрел на меня во все глаза. Видимо, в этом уверенном тиране он с трудом узнавал своего прежнего приятеля.

Владимир Феофилактович медленно, словно под грузом невидимых камней, опустился в кресло. Старый мир окончательно превратился в труху, а в новом бал правила не буква Устава, а голая, циничная целесообразность.

— Бог с вами… — прошептал он наконец, сдаваясь. — Пусть приезжает ваша Варвара. Ключи… ключи я подготовлю. Лишь бы дети выжили.

Взгляд его, влажный и подслеповатый, вдруг остановился на мне с выражением, до боли похожим на… благоговение.

— Вы, юноша… удивительный человек. Если у вас действительно получится нас спасти — вам памятник нужно в граните высечь. Прямо здесь, во