Тыквенный латте для неприкаянных душ - Карла Торрентс

Позже появился мой отец с красными глазами и безжизненным существом на руках.

– Изабелла тоже ушла, – сообщил он, застывший, с отсутствующим выражением лица.

Он провел целую неделю, запершись в супружеской спальне; иногда он кричал от боли, иногда от ярости. Затем он сошел с ума.

Он превратился в пресное и пустое существо, которое лишь вдыхало густой дым ртом и втягивало порошки носом, и это в итоге сгноило его способность мыслить здраво и разрушило носовую перегородку. Возможно, это воспоминание о пьяном, опустошенном отце, которое не смогла стереть даже моя собственная смерть, заставляет меня отвергать любые вещества для легкого веселья. Живой или мертвый, я трезвенник.

Однажды, пока я спокойно читал в постели, отец пинком распахнул дверь моих покоев и предстал передо мной вместе с молчаливой девушкой, которую он крепко держал за руку.

– Слишком уж ты неженка, – сказал он мне. – Возьми эту и приди уже в себя.

Он швырнул ее мне, как бросают черствый кусок хлеба голодной собаке. Затем он ушел, пошатываясь, хлопнув дверью.

Я предложил этой девушке с волосами красными, как кровь, одежду и отдал ей все драгоценности моей матери.

– Убирайтесь отсюда и не позволяйте больше так с собой обращаться. – Я поднялся с кровати и начал набивать кожаный чемодан немногими вещами, которые хотел сохранить, а также изрядным количеством кошельков с монетами.

Девушка без колебаний взяла то, что я ей дал.

Услышав, как мы шепчемся, мой отец ворвался в комнату с налитыми кровью глазами и ударил девушку в живот. Тут же он кинулся на меня, но я воспользовался его опьянением, схватив его за те редкие волосы, что у него оставались, и швырнув его о стену. Удар вывел его из строя до вечера следующего дня, когда он проснулся в одиночестве.

Девушка поднялась на ноги несколько минут спустя, я помог ей упаковать ее новые приобретения и дал пару флаконов с лекарством от синяков.

– Бегите через черный ход, чтобы вас никто не увидел, а когда доберетесь до конюшен, возьмите серую кобылу, Туман – она смирная, быстрая и послушная.

Девушка с красными волосами кивнула и, прежде чем покинуть покои, обернулась, чтобы посмотреть мне прямо в глаза.

– Как тебя зовут? – спросила она. Это прозвучало как приказ.

– Алек, сеньорита, – ответил я.

– Алек. Алек – очень красивое имя.

– Его выбрала моя мать, сеньорита, – сообщил я.

– Так я и думала. Спасибо, Алек, – сказала она, пристально глядя на меня, словно видела насквозь. – Я не забуду этого. Ты человек доброго сердца и заслуживаешь, чтобы тебя любили. Твоя доброта когда-нибудь будет вознаграждена, я знаю. Это займет время, очень много времени, но я вернусь к тебе, когда ты меньше всего будешь этого ожидать. Когда ты найдешь водяного. И оборотницу. Когда я буду нужна тебе больше всего.

– Водяного? Какого водяного? Оборотницу? Какую оборотницу? – Я был ошеломлен, о чем говорила эта незнакомка? – Кто… кто вы? Как вас зовут?

– Меня?

– Да, прошу, скажите, как вас зовут.

– Алина.

И она ушла.

Я ничего не понял.

Прошли многие десятилетия, прежде чем я понял значение ее слов, но взгляд этой женщины с обликом таинственной ведьмы бессознательно сопровождал меня на моем пути.

Когда я собрался уходить, у меня не было ни малейшего представления о том, куда идти.

Я просто хотел убраться подальше.

Без нее, без матери, город стал еще враждебнее.

Но, дойдя до утесов после долгих скитаний, я понял, что должен построить что-то в память о моей родительнице, которая всегда творила и никогда ничего не разрушала.

К счастью или к несчастью, мое сердце не было той же чистой природы, какой всю жизнь обладала мама. Я нес и до сих пор несу в себе дурное генетическое наследство – яростное и мелочное – моего отца. Я сомневаюсь, что когда-либо смогу избавиться от него, но я часто пытаюсь, даже в том положении, в котором нахожусь сейчас.

Перед тем как покинуть город, прямо на окраине я увидел огни и услышал песни. Из любопытства я приблизился.

Я обнаружил на верандах большого особняка с величественными крышами товарищей по академии. Они были одеты в лучшие наряды и танцевали с тем же высокомерием, с которым они склеивали мои черные волосы плавленым сахаром, толкали меня по обледеневшим лестницам, посыпали песком мои открытые раны, вырывали ногти или сочиняли чудовищные небылицы о моей покойной матери.

Кровь во мне вскипела, я просто рассвирепел.

Я не жестокий человек, я презираю грубые действия, они ни к чему не приводят. Но иногда люди выводят меня из себя, и я теряю контроль над всем.

Я пнул первую попавшуюся бочку с алкоголем и швырнул в жидкость одну из свечей, освещавших праздник. Когда я осознал последствия своей вспышки гнева, огонь уже начал распространяться, ведь там было много больших сосудов, наполненных алкоголем, которые взрывались по мере моего удаления.

Я слышал крики агонии, я испугался, и меня удивила легкость, с которой я смог проигнорировать эти крики.

«Чтоб вы все сдохли, – подумал я. – Плевать мне на вас».

Я никогда не умел обманывать себя, но я попытался.

Впервые в жизни я был благодарен, что мама мертва.

Я все думал, что она была бы глубоко разочарована, будь она свидетельницей того, что я только что совершил.

Мнение отца меня не интересовало.

Я вытер слезы, собрался с духом и двинулся дальше.

* * *

Пам слегка вздрогнула, и это мгновенно разбудило Винни.

Она свернулась клубочком в углу кровати, которая уже успела принять форму ее тела.

Морская огневица обнаружила свою подругу-фавну перед зеркалом, недвижимую, покрытую мурашками от щиколоток до затылка. Она вскочила на туалетный столик одним прыжком, с полувзмахом крыльев, чтобы привлечь внимание Пам, и, увидев в зеркале ужас на лице девушки, наклонила голову, насторожила уши и издала вибрирующий звук. В любой другой момент Пам с радостью уступила бы ее требованиям, но сейчас она даже не замечала их.

Пам покинула комнату, не протерев глаза, не обувшись, с растрепанными волосами, закутанная в одеяло, чтобы не бегать голышом. Она спотыкалась об одеяло, которое укрывало ее по ночам, в коридорах и, спускаясь по лестнице – которую, к счастью, уже починили, – едва не грохнулась так, что осталась бы без зубов.

– Эй, эй! – удивился Джимбо, увидев, как она входит на кухню с горящими глазами. – Да что с тобой? Опять кошмар?

– Да пошел ты, идиот! – рявкнула она, отталкивая его точно так же, как это бывало у них в детских спорах.

Ловкий Джимбо удержал чашку,